Терроризм и коммунизм - Лев Троцкий

Длительная «независимость» профессионального движения в эпоху революции пролетариата – такая же невозможность, как и политика блоков. Профессиональные союзы становятся важнейшими экономическими органами пролетариата у власти. Тем самым они подпадают под руководство коммунистической партии. Не только принципиальные вопросы профессионального движения, но и серьезные организационные конфликты внутри его разрешаются Центральным Комитетом нашей партии.

Каутскианцы обличают Советскую власть, как диктатуру «части» рабочего класса. «Если бы, – говорят они, – диктатура проводилась, по крайней мере, всем классом». Нелегко понять, что собственно они себе при этом представляют. Диктатура пролетариата, по самому существу своему, означает непосредственное господство революционного авангарда, который опирается на тяжелые массы и, где нужно, заставляет отсталый хвост равняться по голове. Это относится и к профессиональным союзам. После завоевания власти пролетариатом, они получают принудительный характер. Они должны охватить всех промышленных рабочих. Партия по-прежнему включает в свои ряды только наиболее сознательных и самоотверженных. Лишь с большим отбором она расширяет свои ряды. Отсюда вытекает руководящая роль коммунистического меньшинства в профессиональных союзах, которая отвечает господству коммунистической партии в Советах и является политическим выражением диктатуры пролетариата.

Профессиональные союзы становятся непосредственными носителями общественного производства. Они выражают не только интересы промышленных рабочих, но и интересы самой промышленности. В первый период тред-юнионистские тенденции не раз еще поднимают в союзах свою голову, побуждая союзы торговаться с советским государством, ставить ему условия и требовать от него гарантий. Чем дальше, тем больше союзы сознают себя производственными органами советского государства и берут на себя ответственность за его судьбы, не противопоставляя себя ему, а отождествляя себя с ним. Союзы становятся проводниками трудовой дисциплины. Они требуют от рабочих напряженного труда при самых тяжких условиях, поскольку рабочее государство еще не в силах эти условия изменить. Союзы становятся проводниками революционной репрессии по отношению к недисциплинированным, разнузданным, паразитическим элементам рабочего класса. От тред-юнионистской политики, которая в известной степени неотделима от профессионального движения в рамках капиталистического общества, союзы переходят по всей линии на путь политики революционного коммунизма.

КРЕСТЬЯНСКАЯ ПОЛИТИКА

«Большевики хотели, – обличает Каутский, – победить зажиточных крестьян в селе тем, что предоставили политические права исключительно беднейшим крестьянам. Они затем снова предоставили представительство зажиточным крестьянам» (стр. 142).

Каутский перечисляет внешние «противоречия» нашей крестьянской политики, не ставя вопроса об ее общем направлении и о внутренних противоречиях, заложенных в политическое и хозяйственное положение страны.

В русском крестьянстве, каким оно вошло в советский строй, было три слоя: беднота, жившая в значительной мере продажей своей рабочей силы и прикупавшая для своего обихода средства продовольствия; средний слой, который покрывал свои потребности продуктами своего хозяйства и в ограниченных размерах продавал избытки; верхний слой, т.-е. богатое крестьянство, кулачество, которое систематически покупало рабочую силу и широко продавало продукты сельского хозяйства. Незачем говорить, что эти группировки не отличаются ни определенностью признаков, ни однородностью на всем протяжении страны. Все же в общем и целом крестьянская беднота являлась естественным и неоспоримым союзником городского пролетариата, кулачество – столь же неоспоримым и непримиримым его врагом; наибольше колебаний обнаруживал самый широкий – средний слой крестьянства.

Если бы страна не была так истощена, и пролетариат имел возможность предоставлять в распоряжение крестьянских масс необходимое количество товарных и культурных благ, приобщение трудового большинства крестьянства к новому режиму совершалось бы гораздо более безболезненно. Но хозяйственное расстройство страны, которое явилось не результатом нашей земельной или продовольственной политики, а порождено причинами, предшествовавшими ее появлению, отняло у города на продолжительный период всякую возможность давать деревне продукты текстильной и металлической промышленностей, колониальные товары и проч. В то же время промышленность не могла отказаться от извлечения из деревни хотя бы минимальных продовольственных средств. Пролетариат требовал у крестьянства продовольственных авансов, хозяйственной ссуды под те ценности, которые он только собирается создать. Символом этих будущих ценностей является обесцененный вконец кредитный знак. Но крестьянская масса мало способна к историческому отвлечению. Связанное с Советской властью ликвидацией помещичьего землевладения и видя в ней гарантию против реставрации царизма, крестьянство в то же время нередко противодействует извлечению хлеба, считая это невыгодной сделкой до тех пор, пока само оно не получает ситца, гвоздей и керосина.

Советская власть, естественно, стремилась главную тяжесть продовольственного налога возложить на верхи деревни. Но в неоформленных социальных условиях деревни влиятельное кулачество, привыкшее вести за собою середняков, находило десятки способов переложить продовольственный налог с себя на широкие массы крестьянства, враждебно противопоставляя их в то же время Советской власти. Необходимо было поднять в крестьянских низах подозрительность и враждебность по отношению к кулацким верхам. Этой задаче служили комитеты бедноты. Они создавались из низов, из элементов, которые были в прошлую эпоху придавлены, оттерты в задний угол, бесправны. Разумеется, в их среде оказалось известное число полупаразитических элементов. Это послужило главным мотивом для демагогии народнических «социалистов», речи которых рождали благодарное эхо в сердцах кулачья. Но самый факт вручения власти деревенской бедноте имел неизмеримое революционное значение. Для руководства деревенскими полупролетариями из городов направлялись партией передовые рабочие, которые совершали в деревне неоценимую работу. Комитеты бедноты стали ударными органами против кулачества. Пользуясь поддержкой государственной власти, они тем самым заставили средний слой крестьянства сделать выбор не только между Советской властью и властью помещиков, но и между диктатурой пролетариата и полупролетарских элементов деревни, с одной стороны, и засильем кулачества – с другой. На ряде уроков, из которых некоторые были очень жестоки, среднее крестьянство оказалось вынужденным убедиться, что советский режим, прогнавший помещиков и исправников, в свою очередь, налагает на крестьянство новые обязательства и требует от них жертв. Политическая педагогика в отношении к десяткам миллионов среднего крестьянства не прошла легко и гладко, как в школьной комнате, и не дала немедленных бесспорных результатов. Были восстания середняков, соединившихся с кулаками и неизменно подпадавших во всех таких случаях под руководство белогвардейцев-помещиков; были злоупотребления местных агентов Советской власти и, в частности, комитетов бедноты. Но основная политическая цель была достигнута. Могущественное кулачество, если и не было вконец уничтожено, то оказалось глубоко потрясено, его самосознание подрублено. Среднее крестьянство, оставаясь политически бесформенным, как оно бесформенно экономически, стало приучаться видеть своего представителя в передовом рабочем, как раньше видело в горлане-кулаке. После того, как этот основной результат был достигнут, комитеты бедноты, как временные учреждения, как острый клин, вогнанный в деревенскую массу, должны были уступить свое место Советам, в которых крестьяне-бедняки представлены совместно с середняками.

Комитеты бедноты просуществовали около шести месяцев: с июня до декабря 1918 г. В их учреждении, как и в их упразднении Каутский не видит ничего, кроме «колебаний» советской политики. Между тем, у него самого нет и намека на какие бы то ни было практические указания. Да и откуда им быть? Опыт, какой мы в этом отношении делаем, не знает прецедентов, и вопросы, какие Советская власть практически разрешает, не имеют книжных рецептов. То, что Каутский называет противоречиями политики, есть на самом деле активное маневрирование пролетариата в рыхлой, нерасчленившейся крестьянской толще. Парусному судну приходится маневрировать под ветром, однако никто не увидит противоречий в маневрах, которые ведут судно к цели.

В вопросах о сельскохозяйственных коммунах и советских хозяйствах можно также немало насчитать «противоречий», в которых на ряду с отдельными ошибками выражаются различные этапы революции. Какое количество земли советскому государству сохранить на Украине за собою, и какое – передать крестьянам; какое направление дать сельскохозяйственным коммунам; в какой форме оказывать им поддержку, чтобы не сделать их питомниками паразитизма; в каком виде обеспечить над ними контроль, – это все совершенно новые задачи социалистического хозяйственного творчества, которые ни теоретически, ни практически не предрешены и в разрешении которых принципиальная программная линия только еще должна найти свое фактическое применение и свою проверку на опыте, путем неизбежных временных отклонений направо и налево.