Завтра в России - Эдуард Тополь

Но при неожиданном появлении Кольцова и цэкистов все смолкло.

Кольцов окинул их коротким, но цепким взглядом. Трое женщин и шесть мужчин, всем от 30 до 45 и выглядят, как одна теплая компания на курорте – рубашки у мужчин распахнуты на груди, у женщин плечи оголены… Конечно, сегодня Кольцов уже знал, кто они и откуда – после разговора с Ясногоровым он затребовал из Орготдела ЦК их личные дела. Судя по анкетным данным, система жеребьевки на этот раз в состав Партийного трибунала типичных «новогорячевцев» – от молодого школьного учителя из Сибири Марата Ясногорова и космонавта-киргиза Кадыра Омуркулова до подмосковной журналистки Анны Ермоловой и ткачихи-ударницы Шумковой. Во всяком случае, именно по этому принципу их, видимо, утвердил Орготдел ЦК в горячке первого дня после покушения на Горячева, отсеяв остальных кандидатов постарше. Чтобы именно «новогорячевцы» судили «новогорячевца» Батурина. Но теперь, когда Кольцов уже знал их приговор, он взглянул на них иными глазами. Неужели все они – ясногоровы, «неокоммунисты»? Что ж, бой так бой!…

Не удостоив их всех даже коротким «Здрасти», Кольцов швырнул на стол «Приговор» и сказал:

– Что это такое?!

Два листа, на которых был отпечатан «Приговор», разлетелись по столу, один из них попал в салатницу. Ясногоров вытащил его оттуда, оттер от майонеза, посмотрел первые строки, затем сказал:

– Это наш «Приговор». Я знал, что вы придете в бешенство…

– Мне плевать на ваши провидческие способности! – отрезал Кольцов. – Я хочу знать, как принималось это решение? Кто формулировал?

Он прекрасно знал, кто формулировал, но три свидетеля из ЦК должны услышать это своими ушами. Однако члены Трибунала молчали.

– Наверно, товарищ Кольцов хочет знать, – сказал наконец Ясногоров своим коллегам, – как мы посмели обвинить его в отказе дать на съезде слово Батурину. Не так ли? – он повернулся к Кольцову, и в его огромных выпуклых эмалево-синих глазах не было даже тени иронии.

– Всю вину за покушение на Горячева вы, практически, переложили с Батурина на партию. Больше того – на самого Горячева! «Гласность направляется сверху только на критику оппонентов Горячева»! Кто это все формулировал? – не сбавлял напора Кольцов, глядя сразу на них всех и словно заставляя их объединиться в самозащите.

– Я формулировала, – вдруг сказала невысокая сероглазая женщина лет тридцати с толстой пшеничной косой и с оголенными сарафаном плечами. – Моя фамилия Ермолова. Анна Ермолова. А товарищ Ясногоров как раз пытался смягчить формулировки разными оговорками. Но я…

Анна Ермолова – журналистка из подмосковного города Шатура, тут же вспомнил Кольцов.

– Мы голосовали по каждому параграфу отдельно, – добавила сорокалетняя ткачиха-ударница Шумкова.

Кольцов резким жестом взял листы из рук Ясногорова.

– «Признать смягчающим вину Н. Батурина обстоятельством, – стал читать он вслух, – отказ Президиума съезда дать Батурину возможность выступить…» Вы хотите сказать, что, не дав Батурину слово на съезде, я спровоцировал его стрелять в Горячева, да?

– Н-н-никто не знает… – чуть заикнувшись, сказал худощавый, высокий, в тонких очках инженер-конструктор Дубровский. – Никто не знает – что? – резко повернулся к нему Кольцов.

– Н-ну… М-может быть, если бы он мог и-и-изложить свою позицию, он не стал бы с-стрелять…

– А может быть, стал! – напористо сказал Кольцов. – Представьте себе: он произносит речь с трибуны съезда – ту речь, которую мы напечатали в «Правде», – а затем, объявив Горячева виновником, всего, что происходит в стране, стреляет в него! Прямо с трибуны съезда! И тогда – что? Вы обвинили бы меня в том, что я дал ему слово – не так ли?

Цэкисты, стоящие за спиной Кольцова, сохраняли каменное выражение на лицах, но смущенные лица членов Трибунала показали, что такой логический трюк произвел на них впечатление. Это было хорошим знаком. Можно было продолжать атаку.

– Но это не все! Съезд партии это не Гайд-парк! Вы знаете, сколько делегатов съезда не получили слова, хотя и записались в прения? Как по-вашему, сколько? Пять? Десять? Пятнадцать?…

Они молчали.

– Больше ста! – победно сказал Кольцов. – По вашему, все они должны были стрелять в Президиум за то, что им не дали слова? Да? Возьмите этот «Приговор» и не позорьтесь! – он протянул листы Анне Ермоловой. – И давайте переделаем его так, как ему положено быть!

– Один не очень удачно сформулированный параграф еще не значит, что нужно переделывать все, – произнес киргиз-космонавт Омуркулов.

– Один?! – снова встрепенулся к бою Кольцов. И опять взял листы из руки Ермоловой, стал читать: «Признать смягчающим вину Батурина тот факт, что он родился и воспитывался в семье потомственных коммунистов…». Значит, семьи потомственных коммунистов производят убийц? – Кольцов иронически наклонил голову и посмотрел на Омуркулова: – А я помню, что когда мы утверждали вас в команду космонавтов, немалую роль сыграло именно то, что вы, как и Батурин, коммунист в четвертом поколении. Но, оказывается, мы ошиблись. Нужно было вас не на космическую орбиту, а в тюрьму отправить. Или в психушку, как потенциального убийцу!…

Через десять минут, расхаживая по кабинету-библиотеке на втором этаже дачи и держа в руках листы с «Приговором Трибунала», Кольцов диктовал:

– Приговор Партийного Трибунала ЦК КПСС по делу Николая Батурина. Точка. Абзац…

Анна Ермолова сидела за пишущей машинкой у распахнутого в парк окна, печатала вслед за Кольцовым.

– Первое: признать несостоятельными обвинения, выдвинутые Н. Батуриным в адрес товарища Михаила Сергеевича Горячева. Определить, что падение авторитета партии вызвано в первую очередь теми партийными работниками, которые оказывают сопротивление генеральному курсу партии, направленному на дальнейшую перестройку и экономическое обновление нашей страны. Точка, – Кольцов остановился посреди библиотеки-кабинета и повернулся к членам Трибунала, сидящим вдоль стены на диване и в креслах: – Или это все-таки Горячев виноват в том, что батурины ни хера не смыслят в технике, и поэтому народ с их мнением не считается? А?

Члены Трибунала молчали. Три чекиста также молча наблюдали за этим поединком Кольцова с Трибуналом.

– Значит, первый параграф принят, – сказал Кольцов и повернулся к Ермоловой: – Второе. Расценить покушение члена КПСС Н. Батурина на Генерального секратаря КПСС товарища М. С. Горячева как реакционный акт и признать в связи с этим все физические методы расправы с политическими оппонентами аморальными и недозволенными в советской практике. Точка, – Кольцов опять повернулся к членам Трибунала: – Здесь я вас почти процитировал.

Члены Трибунала сохраняли отчужденность на лицах. Но Кольцов продолжал диктовать:

– Третье. Исключить Н. Батурина из рядов КПСС, отстранить от должности секретаря Волжского горкома партии и выдвинуть против него обвинение по статье 98 Уголовного Кодекса – нанесение смертельно опасных ранений при попытке умышленного убийства. Дело Н. Батурина передать в гражданский суд для вынесения приговора. Партийному Трибуналу выступить в суде в качестве Обвинителя. Все!

И Кольцов обратился к членам Трибунала:

– Итак: кто – за? Кто – против? Ответом снова было всеобщее молчание.

– В таком случае, решение Трибунала принято, – Кольцов вытащил из пишмашинки лист бумаги и протянул его членам Трибунала, начав с Ясногорова: – Прошу подписать!

– Я не думаю, что мы это подпишем, – сказал у него за спиной голос Анны Ермоловой.

Кольцов круто повернулся к ней, набычился.

– Вы выбросили весь наш текст… – объяснила она.

– Да, выбросил! Потому что никто не уполномочил вас судить партию и ее традиции политической борьбы! Вас выбрали Партийным Трибуналом по делу Батурина и только! Но вы-то хотите от этого уклониться! «В гражданский суд»! Хорошо, если вы хотите умыть руки, чтобы на партии не было новой крови, – пожалуйста, – Кольцов коротко взглянул на цэкистов. – Я тоже написал: в гражданский суд. Но позиция партии должна быть однозначной. Партия подает в суд на Батурина, и вы, Партийный Трибунал, выступите как обвинитель… – Кольцов опять взглянул на цэкистов и пояснил: – Это будет означать демократизацию партийных решений…

– В-в-видите ли, т-т-товарищ Кольцов, – вдруг негромко перебил его инженер Дубровский, поправив очки на переносице. Не то это заикание было у него от природы, не то – от волнения. – Демократия – это прежде всего р-равенство. А вы ведете себя с нами, как д-дворяне, которые дали свободу с-своим р-рабам. Мол, вы в ЦК все д-дворяне, а мы внизу – с-слегка освобожденные партийные рабы. И вы диктуете нам то р-решение, к-которое вам нужно. Если это и есть п-партийная демократия, то лично я в такие игры н-не играю. Извините, – он встал и вышел из кабинета. Просто вышел и все. Без хлопанья дверью, без всяческих аффектаций – спокойно. И следом поднялись все остальные – и киргиз-космонавт Омуркулов, и второй – не то киргиз, не то узбек из Средней Азии – директор хлопкосовхоза Закиров, и даже знатная ткачиха Шумкова.