Яма слепых - Антонио Редол

Это была в одно и то же время и угроза и любезность. Соуза Модурейра хорошо знал, что зависит от землевладельца, а потому подобострастно протянул ему руку.

— Не место красит человека, а человек место, Соуза Модурейра. И вы должны это доказать, выполняя свой… Между тем ваше сердце иногда слишком великодушно к некоторым людям… За республиканцами и им подобными нужен глаз да глаз. Держите их в руках и страхе… Страх вовремя сдерживает людей, давая возможность избежать насилия. Будьте в курсе международных событий и особенно к ним внимательны: Франция жмет на нас из-за подрядчика лиссабонского порта, это некто Эрзент; Германия завладевает нашим заливом Кионга, что в Мозамбике, а обезьяны бразильцы опять нападают на нас из-за того, что мы предоставляем на наших кораблях убежище любым мятежникам. Дозволить беспорядки в такой момент…

— Правительство хочет распустить парламент, — сказал Соуза Модурейра, выразив этим свою осведомленность в политике, тайную конечно.

— Да это уже должно быть сделано давно.

— Каждому овощу свой срок…

— Это когда нет опасности потерять урожай, ожидая полного дозревания, но иногда — иногда стоит фрукт снять зеленым. Скоту и зеленый сгодится.

У дверей муниципалитета он высадил председателя и поехал в своей коляске дальше — нанести визиты друзьям и знакомым. Надо сказать, что в более серьезные моменты жизни Диого Релвас предпочитал по поселку передвигаться верхом на лошади. И один. С тем чтобы все могли его видеть.

Так и было, когда спустя несколько месяцев диктатура Интзе — Франко издала новый Свод законов, внеся изменения в избирательный, согласно которым мелкие избирательные округа упразднялись, а крупные попадали под надежную опеку высших должностных лиц королевства. Оппозиция пришла в ярость. Правительственный маневр целил в самое яблочко: расширить избирательные округа до пределов административных округов значило скомпрометировать в городах завоевавших престиж республиканцев и прогрессистов, растворить их голоса среди голосов избирателей поселков и деревень, где всем распоряжается и командует, почти как в средние века, сельскохозяйственный магнат.

Диого Релвас разъезжал по поселку на необычайно красивом светло-рыжем коне — шерсть цвета корицы вперемешку с белым, при доминирующем светло-рыжем с розовыми вкраплениями и белыми пятнами по всему телу. Это было великолепное животное, изысканно сложенное и редкого нрава. Объезжал его Зе Педро Борда д'Агуа, поплатившийся за свой подвиг двумя сломанными ребрами.

На этой самой лошади в ноябре тысяча восемьсот девяносто пятого года к церкви, куда были приглашены избиратели на выборы, и подъехал землевладелец. Он приехал в Алдебаран около полудня, хотя знал, что оппозиция голосовать воздерживается, а у возрожденцев есть надежда на победу.

Площадь кишмя кишела слугами, мелкими торговцами и ремесленниками, живущими в имении «Мать солнца». Они стояли группами и группками, не обращая внимания на непрекращающийся дождь. Управляющие, работники, погонщики скота и надсмотрщики — короче, вся свита его «королевского величества» ожидала появления своего «короля», стоя вокруг его сыновей, приехавших чуть раньше. Антонио Лусио женился год назад и приехал с братом из своего имения, которое было подарено ему отцом к свадьбе. Он сильно похудел. Хронический кашель, полученный после случившегося на заливных землях Лезирии наводнения, не оставлял его.

Как только послышался цокот копыт лошади Диого Релваса, разговоры на площади смолкли. Слуги поснимали шапки, всадники спешились и расступились, давая помещику дорогу. На лошадях оставались только сыновья, одетые по-рибатежски в штаны и куртки, но, когда силуэт отца замаячил в конце длинной улицы, к дверям домов которой высыпали женщины, чтобы поглядеть, как тот проедет, шляпы сняли и они. Все ему низко кланялись и желали божьего благоволения: ведь землевладелец пожаловал сюда, чтобы исполнить свой гражданский долг.

Воцарившаяся тишина красноречиво говорила сидящим за избирательным столом о том, что Диого Релвас прибыл, кое-кто тут же бросился на ступени, ведущие в церковь, расталкивая стоящих на пути локтями, чтобы занять место поудобнее; Мигел Жоан и Антонио Лусио заставили лошадей стать друг подле друга на небольшом расстоянии. Диого Релвас прошествовал мимо, приложив кончики пальцев к черной шляпе и ни на кого не глядя. Но он видел всех и каждого, и они это знали.

Когда он остановился, сыновья спешились и наклонили в знак приветствия головы, а председательствующий стал спускаться по ступеням, точно играл малую гамму на плохо настроенном пианино. Мигел взял под уздцы гнедого, не выпуская из рук поводья своего коня, а Антонио Лусио встал около отцовского стремени и, приветствуя отца, поцеловал ему руку. От стоящей толпы отделились по-воскресному одетые и улыбающиеся бухгалтер и гувернер. Но пришлось подождать, пока не получит благословение Мигел Жоан, и лишь после этого коснуться кончиками пальцев ручищи хозяина. За ними подошел с поклоном падре Алвин, обменявшись быстрым взглядом с председателем. Последний тут же вернулся к сидящим за столом, которые приняли торжественный вид, соответствующий серьезности акта, обусловленного законом.

Спустя какое-то время, после того как все успокоились, кортеж во главе с Релвасом, правда несколько раздраженным глупостью гувернера, подошедшего к нему с вопросом — не лучше ли, если ему поаплодируют, — двинулся вперед. «Вы считаете, что я актер, что ли? Вы глупы!» И оттолкнул его от себя, решив, что этот женоподобный тип должен быть выставлен на улицу безо всяких объяснений. Идиот!

Сидящие за столом нервничали, теребили избирательные бюллетени, не оставляли в покое урну и даже собственные руки, точно старались очистить их от какой-то приставшей к ним грязи.

— Помогай вам бог, сеньоры! — сказал землевладелец.

За Диого Релвасом потянулся длинный молчаливый хвост его людей. Слуги встали в дверях.

— Кто-нибудь уже проголосовал?

— Только сидящие за столом, Диого Релвас.

Шевельнув пальцами, сеньор Алдебарана приказал подать ему бюллетени, что тут же и исполнил один из секретарей: открыв ящик и вытащив из него две пачки избирательных листков, он со страхом протянул их Диого Релвасу, со страхом, потому что боялся, что тот рассердится, увидев, что ровно столько же осталось в ящике. Кстати, там оставалась одна пачка, не больше, в целях экономии. «Никаких излишеств», — предупреждал министр финансов в своей известной речи.

Держа бюллетени в руке, землевладелец оглядел всех стоящих, передал обе пачки сыновьям, чтобы те их развязали, кивком головы приказал председателю раскрыть урну, что тот тут же и сделал, точно фокусник, собирающийся продемонстрировать свое искусство: осторожно придерживая крышку кончиками своих хрупких пальцев. Диого Релвас склонился над урной и погрузил в нее свою руку с бюллетенями точно так же, как погружались в Мадриде шпаги матадоров в тела его быков, и так же, как матадор, вскинув голову и победно улыбнувшись, отступил на два шага.

С выборами было покончено, как с быком.

Все, кто стоял у церкви, да и не только кто стоял у церкви, но и тот, кто отсутствовал, так как не хотел выходить из дома в этот дождливый день, а также параличные и мертвые проголосовали разом. Потом он пригласил Антонио Лусио, бухгалтера, гувернера и прочих своих домочадцев, которые были достойны держать бюллетени в руках. Процент голосования был высок. Председатель избирательной комиссии подошел к Диого Релвасу показать удостоверяющую в том бумагу, которую позже должны были повесить на дверь, но землевладелец не согласился:

— Девяносто восемь процентов, профессор Матос, — это же вздор! Не надо так преувеличивать… Поставьте девяносто два, как и есть на самом деле.

Матос вернулся на место и выместил злобу на секретаре, который так и не понял, в чем, собственно, разница. Он ограничился тем, что пересчитал данное счетчиками количество голосов и счел абсурдным желание Релваса уменьшить их число.

— Можно идти обедать? — спросил землевладелец.

— Конечно.

— Мои заверения, сеньоры, — сказал Релвас, прощаясь и пожимая руку председателю комиссии, и уехал с той же помпой, с какой приехал, только теперь уже в сопровождении сыновей, сияющих и надменных. Они сели на лошадей и двинулись торжественным шагом, в то время как стоящая у церкви толпа медленно растекалась по площади Алдебарана. Мигел вспомнил батрачку, но тут же теплое воспоминание остудил пронизавший его холод.

Отец говорил наследнику:

— Мне не нравится видеть тебя, сын, в таком состоянии. Ты был у врача?…

В середине пути, который шел мимо респектабельных домов, их встретила в экипаже Мария Луиза Сампайо Андраде, жена Антонио Лусио, ехавшая в сопровождении золовки и Руя Диого, старшего сына Эмилии Аделаиде. Они совершали прогулку по окрестностям и решили узнать новости. Больше всех проявляла интерес Мария Луиза, но свекор пресек ее любопытство, заметив, что ее дело — следить за мужниным здоровьем. Он особо подчеркнул последнее слово.