«Мессершмитты» над Сицилией. Поражение люфтваффе на Средиземном море. 1941-1943 - Йоханнес Штейнхоф

Он стал крутить, и, пока он это делал, мы с Бахманном неторопливо обсуждали наш курс, поскольку знали, что пройдет вполне достаточно времени перед тем, как двигатель заработает. Пот начал заливать спину несчастного механика, который сопровождал каждый поворот ручки хорошо слышимым стоном, чтобы быть уверенным в том, что его усилия не проходят незамеченными. Я дал ему еще две минуты, прежде чем скомандовал:

– Зажигание выключено – засасывание!

Механик спрыгнул с колеса и принялся вращать пропеллер в противоположном направлении[66]. Но он был явно измотан.

– Бахманн! – сказал я с красноречивым кивком.

Он уже подозревал, что ожидает его, и теперь, сопя и вздыхая, покидал свое заднее место.

– Проклятая старая корова! – пробормотал он, нацеливая злобный пинок в одно из колес нашего ценного самолета.

– Запуск – зажигание!

Я включил оба магнето[67], и Бахманн еще раз начал решать трудную задачу. Механик, все еще тяжело дыша, усмехаясь, стоял в стороне, уперев руки в бедра. «Р-р-р», – изрек двигатель после пары поворотов рукоятки, но это было все. Тропическая рубашка Бахманна стала на спине темнеть от пота.

Они, должно быть, трудились полчаса. Затем Бахманн повернулся, посмотрел на меня большими жалобными глазами и просительно сказал:

– Господин майор?

Фактически он подразумевал: «Право – теперь ваша очередь!» Пожав плечами, я вылез из кабины. Без сомнения, он чувствовал себя измотанным, но действительно было довольно нахально делать такое предложение своему командиру эскадры. Бахманн удобно устроился в кресле пилота.

– Зажигание выключено – засасывание! – весело закричал он излишне громким голосом.

Физической активности не требовалось, чтобы вспотеть; лучи солнца через плексиглас жгли мой живот.

– Зажигание!

Едва я, приложив незначительное усилие, рукояткой провернул пропеллер на один полный оборот, двигатель как ни в чем не бывало ожил и продолжал работать без признаков дыма или звуков невоспламенения топлива.

– С дороги! – крикнул я Бахманну, показывая, чтобы он быстро перебрался на заднее место и застегнул привязной ремень.

Он смиренно кивнул.

– Нет никакой справедливости, – это был его единственный комментарий.

Подбрасываемый турбулентным потоком теплого воздуха «шторьх» преодолел горный хребет и летел вперед через скалистое ущелье, на дне которого в скудных тенях между дубами неподвижно стоял черный рогатый скот. Затем долина перешла в плавно поднимавшееся плато. Слева от нас простирался огромный, голый горный массив. Двигатель гудел монотонно. Когда я передвинул тумблер зажигания вниз, обороты упали едва заметно. В кабине сильно пахло маслом и смазкой. Если я хотел перелететь через следующий хребет, я должен был сразу же начать набор высоты. Но температура масла была очень высокой, стрелка устойчиво стояла в каком-то миллиметре ниже красной черты. Я осторожно брал ручку управления на себя, следя за высотомером; нельзя было позволить машине терять много скорости.

За горным хребтом вдаль тянулось плато, которое закачивалось крутым обрывом, грозно нависавшим над пейзажем. На всем пространстве вокруг не было заметно ни одной деревни, только небольшие холмы, покрытые низким кустарником. В дальнем конце равнины утесы отбрасывали фиолетовые тени. Когда я облетал их, прямо передо мной на этой мирной, уединенной горе возник храм Сегесты[68], его высокие колонны и фронтоны казались сверхъестественными на жаре полуденного солнца. Под нашими крыльями, в дикой местности, лежала лестница, изящно изогнутая по направлению к горе. В поле зрения не видно ни души. Ниже в долине бежит железная дорога в Трапани, маленькая станция – единственный признак человеческой жизни.

– Сегеста! – закричал я. – Сегеста, Бахманн, древний храм!

Он наклонился к окну и, как и я, был немедленно очарован красотой и великолепием сцены.

– Четыреста лет до нашей эры, – ответил он, извлекая то, что помнил из своих школьных дней. – Селинус[69] – Карфагенские войны.

Война, конечно, почти всегда на Сицилии. Греки, карфагеняне, римляне. Иностранные завоеватели. И теперь мы. Скоро, возможно, британцы и американцы. Сицилия обречена на это географическим положением: завоеватели прибывают или из Европы, или из Африки.

Но мощный храм уже остался позади последней горной цепи. Я развернул на колене карту и рукой измерил расстояние до Трапани. По моей оценке, было еще приблизительно двадцать минут лета. Я намеревался направиться к узкой посадочной полосе на склоне горы Эриче, на которую можно было зайти только с запада, что влекло за собой посадку в гору. Вылет в том же направлении был невозможен; мы всегда взлетали под гору, независимо от направления ветра.

Я не был встревожен и не предпринял никаких действий, когда увидел резкие, отчетливые тени самолетов, мелькавшие внизу, на земле. Они пролетели под нами, подобно грозным призракам, и на большой скорости умчались дальше вниз по склону. Только тогда я решил посмотреть вверх, чтобы определить происхождение этих темных призраков. То, что я увидел всего в сотне метров над нами, было второй волной элегантных истребителей, летящих на запад тем же самым курсом. Прошло несколько секунд, прежде чем я пронзительно прокричал: «Киттихауки!» – и в то же самое время автоматически среагировал, убрав газ и бросив «шторьх» в глубокий вираж. Надо было как можно быстрее посадить машину и затем бежать со всех ног. В то время как Бахманн крутил шеей, пытаясь получше разглядеть происходящее позади, и крикнул что-то похожее на «Подходит другая эскадрилья!», «шторьх» выровнялся и почти потерял скорость. Мы едва перелетели через песчаную дорогу, на обочинах которой росли огромные агавы, а затем наши колеса заскользили по мягкой земле крошечного кукурузного поля. Я подтянул ручку управления как можно ближе к своему животу, ожидая, что самолет в любой момент может скапотировать. Каменная стена в конце поля стремительно приближалась к нам. Я отчаянно жал на тормоза, последние обороты винта подняли вихрь песка и кактусовых листьев[70], и хвостовое колесо шлепнулось на землю. Мы выскочили наружу и побежали с такой скоростью, с какой нас только могли нести наши ноги. Куда бежать, не имело значения, главное, чтобы как можно дальше от самолета. Мы оба одновременно решили, что одна определенная дюна представляет подходящее укрытие, и бросились вниз, затаив дыхание.

Шум двигателей «киттихауков» стихал вдали.

– Нам повезло, – сказал я, все еще задыхаясь после стометрового спринта. – Наш «шторьх» был бы лакомым кусочком для этих истребителей. Все равно он деформирован, чтобы летать теперь.