Курортный роман - Радфорд Эмма

С другой стороны, зачем врать себе, разве тебе самой не хотелось того же в ту ночь? Грубая действительность поставила ее перед неопровержимым фактом и вынудила признать, что она легла с ним в постель исключительно по собственной воле. Причем ее желание переспать с ним было не меньше, а может, даже и больше его. Принуждение, насилие – такие понятия здесь просто неуместны, как и в прошлом году. Что же это за человек, сумевший заставить ее поступиться своими принципами?

Николь вдруг вспомнила об их разговоре с сестрой сегодня ранним утром. Ей не спалось, и поэтому, услышав плач маленького Робби, она встала и пошла в детскую предложить свою помощь. Неизвестно, что на нее подействовало – то ли тишина ночи, то ли кромешная тьма, но ей захотелось открыться Мэгги, рассказать о грустной истории с Мартином.

Мэг молча очень внимательно слушала и, когда Николь остановилась, чтобы перевести дух, задумчиво взяла ее за руку.

– У тебя с самого начала появилось такое чувство, – спросила она, – или уже позже?

Николь с недоумением посмотрела на сестру.

– Что ты имеешь в виду? Не понимаю.

– В прошлом году ты с самого начала почувствовала себя дискомфортно, ну, или увидела какую-то греховность в ваших отношениях с Мартином?

– Нет… я… – Николь помедлила, собираясь с мыслями. – Сначала мне было очень хорошо.

Она тогда вообще ни о чем не задумывалась. Ее душа пела от счастья. Такое случается только во сне, и ей совершенно не хотелось просыпаться – идиллия грез унесла ее в мир без пространства и времени. Но такое не могло продолжаться долго – неумолимые, жестокие реалии жизни очень быстро внесли свои коррективы.

– Значит, это случилось, когда ты подумала о Дэвиде, – после того телефонного разговора? Тогда тебе стало плохо?

– Нет, у нас с Дэвидом уже ничего не было. Просто в какой-то момент я поняла, что пошла вразрез со всем тем, чем жила все последние годы. Понимаешь, из-за мимолетного курортного романчика я поступилась своими принципами…

Заметив недоверие в глазах сестры, она резко оборвала себя, задумавшись. Конечно, трудно, но надо признать, что с Мартином у нее ни разу не возникло угрызений совести. Это произошло, когда она услышала страшную весть от отца, напомнившую ей о Дэвиде. Потому что, если честно, она вообще забыла о его существовании – память о нем сгорела в полыхавшем огне страсти, разбуженном Мартином.

– Значит, я права, – заключила Мэг по выражению ее лица.

– Нет… – все же не согласилась Николь, хотя ее голос звучал уже не столь уверенно. Она не солгала, сказав, что к тому моменту у них с Дэвидом все закончилось. И, скорее всего, она бы и не вспомнила о нем, если бы не телефонный звонок. Он, как удар молнии, принес осознание, что пока она легкомысленно предавалась чувственным развлечениям своего курортного романа, Дэвид…

– Ну вот и я… Думаю, это немного подкрепит тебя.

Голос Мартина внезапно ворвался в ее размышления, резко вернув в настоящее, так что она аж вздрогнула и подскочила.

– О, я совсем не хотел тебя напугать. – В голосе Мартина послышалось огорчение, что после его сухой вежливости и холодности она приняла с радостным облегчением и с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться.

– Я… извини… – Она заморгала глазами, подавляя слезы, не желая показать своей слабости. – Я просто где-то витала.

Единственное о чем она молила, чтобы Мартин истолковал ее смятение и бессвязную речь только как реакцию на его неожиданное появление. Потому что истинная причина заключалась совсем в другом: он был настолько близко – совсем, совсем рядом – и, ощутив тепло его мощного тела, у нее все внутри сжалось, она никак не могла справиться с собой. Высокая, стройная фигура с широкими плечами и узкой талией, необыкновенно красивые, длинные ноги в облегающих джинсах, как всегда, не оставили ее равнодушной – сердце так сильно и громко забилось, что она испугалась, что оно выдаст ее.

Усилием воли Николь перевела взгляд на коричневый бумажный пакет в его руках.

– Что это?

– Кое-что, облегчающее участь страждущих, – горячие лепешки с сыром. Попробуй.

Николь без лишних слов взяла хрустящее слоеное пирожное и, откусив, округлила от восторга глаза.

– Какая прелесть! – воскликнула она с полным ртом.

– Вкусные, правда? – Мартин тепло улыбнулся, увидев ее сияющее лицо. – Эти сделаны с сыром «рикотта», а те – с луком и горохом. Давай, давай, бери еще.

Но Николь уже почти не слышала Мартина, увидев его улыбающимся, ей показалось, будто вся улица с огнями и музыкой, зрителями, всей процессией отошла на второй план и скрылась в тумане, превратившись в расплывшуюся точку где-то в дальнем уголке ее сознания. У нее перехватило дыхание.

Весь мир теперь материализовался в этом человеке, в его голосе и теплоте золотистых глаз, кажущихся бездонными, и девушка почувствовала, что еще немного, и она нырнет в них и поплывет далеко-далеко, по волнам прекраснейшего из морей пылких страстей.

Мэг права – она попала в самую точку: Николь смотрела на все не с того конца.

– Я ненавижу его! – заявила Николь, но сестра не раз журила ее, что в запальчивости она может наговорить массу глупостей и часто совершенно противоположное своим внутренним ощущениям. У нее голова пошла кругом. Она стала судорожно пытаться сосредоточиться на совершенно новом восприятии фактов, как бы играть в «перевертыши».

Она не ненавидит Мартина, а любит его. Только с ним она впервые поняла, что такое настоящая любовь. Это же чувство полностью изменило жизнь и быт ее сестры, которая ради любимого бросила все и даже перебралась в чужую страну. Это очень хрупкое и в то же время сильное чувство, переворачивает все с ног на голову. Вместе с ним попадаешь в мир, где становятся ненужными некогда дорогие тебе ценности и убеждения, – мир, который с некоторых пор поглотил и ее, Николь, настолько, что способность мыслить рассудительно и рационально – ее недавняя гордость! – превратилась в ненужный хлам. Чувство, олицетворяющее радость и счастье жизни, теперь возымело безраздельную власть над всем.

Но, живя больше умом, чем сердцем, рассматривая все сквозь призму логики, да еще при своей зажатости и скованности, Николь не смогла разобраться в себе и понять, что же на самом деле произошло.

– Николь? – в недоумении окликнул ее Мартин.

Боже, только бы он не спросил, что со мной, всполошилась она. Что я ему отвечу?!

Теперь Николь ясно представляла, что у нее на душе. А Мартин? Как он относится к ней? Новые волнующие сомнения внесли необыкновенно живительную струю. Она больше не дрожала от прохлады вечера, наоборот, ее щеки пылали, и Николь молила бога, чтобы в темноте Мартин не разглядел происшедших с ней перемен. И все же внутреннее напряжение, вызванное желанием физической близости, не отпускавшее ее ни на минуту, было настолько велико, что, ей казалось, они обязательно дойдут до него в виде исходящих от нее флюидов. Это уже случилось тогда, в среду, до того как она по собственной глупости порвала ту тончайшую связующую их ниточку. Но сейчас, когда Мартин полностью удовлетворил свое уязвленное самолюбие, уловит ли он их еще раз?

– Николь?

– Прости… я не… я…

Николь не знала, что сказать, как ответить. Пытаясь придумать какое-нибудь объяснение, она невольно бросила взгляд на представление, которое уже, по-видимому, приближалось к концу. Ее внимание привлекли носильщики, остановившиеся прямо перед ними. Увидев ужасную картину распластанного на постаменте Иисуса Христа, снятого с креста, она вскрикнула, закрыв рот руками, и замерла. Изваяние казалось настолько натуральным, что при виде его у нее в памяти всплыло самое страшное…

– Николь! – снова окликнул ее Мартин с тревогой в голосе. – Что с тобой?

– Дэвид…

Ее лицо стало мертвенно-бледным, дрожащей рукой она указала на изваяние.

– Ну, говори, – приказным тоном скомандовал Мартин. – Николь, скажи наконец, что случилось? – потребовал он, слегка встряхнув ее за плечи, но она с ужасом продолжала смотреть на мрачную статую.