Хозяйка заброшенного поместья - Наталья Шнейдер

успел! — Нянька поставила в шкаф последнюю чашку. Повторила: — Смеялись над ним. Соседи-то тут все свои, поговори, и бабок и прабабок вспомнят. И все знают, что богатства в вашем роду никогда особого не было. Не хуже других жили, это правда, но и в золоте не купались. При маменьке вот твоей на широкую ногу начали было жить, хозяйственная она была, хваткая. Да только как померла, все прахом пошло.

Похоже, кто-то все-таки в сокровища поверил, бродит теперь «домовым». Ну ничего, поставлю засовы, пусть теперь в другом месте ищет.

А то пустить слух, будто они в огороде закопаны, и пусть выкапывает? Все польза будет.

Кстати о поисках...

— Скажи Петру, что я сейчас лекарство для него возьму и приду. И пригляди за ним, а то знаю я этих мужиков. То с температурой тридцать семь и один умирают, то чуть полегче стало — и поскакали за осложнениями не долечившись.

— Тридцать семь и один?

— Это в городе врачи градусник ставят, — пояснила я, мысленно выругавшись. — Чтобы проверить, есть жар или нет.

— Выдумали тоже, градусники, — проворчала нянька. — Жар-то или есть, или нет. Маменька ваша вон в лоб вас поцелует, и безо всяких градусников все понятно. И я так же делала.

Нет, пожалуй, от поцелуев с пациентами я воздержусь. И от того, чтобы сообщать это Марье, тоже.

Лекарство я нашла не сразу. Я ожидала увидеть флакончик, вроде тех, в которых в наше время продают спиртовые настойки, и несколько раз отставляла в сторону поллитровую бутыль темного стекла. Пока взгляд все же не зацепился за этикетку.

«Парегорик. Для здоровья дам и господ, — было напечатано на ней. — Использовать при головных и зубных болях, бессоннице, прорезывании зубов, поносах, кашле и судорожной одышке бронхий. По одному мерному стаканчику при необходимости до шести раз в сутки. Хорошо взболтать перед употреблением».

Мерный стаканчик обнаружился под пергаментом, перевязанным бечевой, который закрывал горлышко бутыли. Под стаканчиком была обычная притертая пробка. Я открыла ее, понюхала. Резкий запах камфарного спирта перебивал все остальное, но еще мне почудился мед и анис. Может, просто почудилось. Бутылка была почти полной. Я еще раз принюхалась, капнула на ладонь, лизнула. Ну и гадость! Одновременно и приторно-сладкая, и невыносимо горькая.

Я еще раз осмотрела бутылку, обнаружила на этикетке кроме рекомендаций написанные от руки фамилии врача и аптекаря. Ни они, ни подписи мне, разумеется, ни о чем не говорили.

— Да, ты это с собой привезла, когда сюда вернулась, — подтвердила Марья. — Сказала, доктор от головных болей и бессонницы прописал.

Значит, в бутылке именно то, что и должно быть. Неплохое обезболивающее, снотворное и, как ни смешно, действительно средство от кашля и расстройства кишечника. Конечно, я бы предпочла что-то менее опасное и не вызывающее привыкания, но выбирать не приходится.

14.2

Петр оборвал стон, когда я зашла в людскую.

— Барыня, вы бы отпустили меня. За доброту спасибо вам, и что отогрели, век не забуду, что бы там злые языки ни... — Он испуганно посмотрел на Марью, грозившую ему кулаком. — Да только мы люди простые, лежать не привыкшие.

Я покачала головой.

— Сколько тебе лежать, я не знаю, посмотрим, как поправляться будешь.

— Тогда мне хоть на руки поглядеть. Может, мне и поправляться незачем, калека-то...

Он не договорил, но я и так поняла. Пенсии по инвалидности в этом мире не предусмотрены, а у него и семьи нет. Но обнадеживать раньше времени я тоже не могла.

— Все в руках Божьих, Петруша, — пришла мне на помощь Марья. — Молись, глядишь, и не оставит он тебя. А я нынче же пшеницу возьму да мед, на перекресток отнесу и там оставлю, чтобы хвори за ними-то ушли.

Пожалуй, не стоит мне вмешиваться в подобное «лечение». Петр успокоится, Марья при деле будет и не станет порываться бедолагу растирать всякой гадостью.

— Посмотришь на руки, но вечером, — сказала я. — До вечера повязки я снимать не буду, чтобы отогрелся ты как следует. Болят?

Петр кивнул.

— Тогда лекарство выпей.

— Вот уж точно «горик», — скривился он, проглотив.

— Да уж не горьче водки-то, — вмешалась Марья.

Конюх открыл было рот и закрыл — видимо, тоже уже знал, что спорить с ней бесполезно.

— Иди, касаточка, — сказала мне нянька. — Я за ним пригляжу. И чаем напою, и прослежу, чтобы повязки не снимал. А ты отдохни пока.

Какое тут «отдохни»? Мне нужно замазать трещины в печах. Навесить засов на дверь. Потом законопатить все оставшиеся окна и придумать, что можно сделать с выбитым в галерее. Не забыть про хлеб! Осмотреть двор и ледник. Еще я вчера про ящик для компоста думала... Только успевай поворачиваться!

Дрова в печи уже рассыпались углями. Самое время распределить их равномерно по поду, чтобы пока прогревался. А в это время заняться другими делами.

Значит, выкопать известь из сарая и, раз уж все равно выйду на улицу, осмотреть двор. А то что это такое — живу и сама не знаю, что у меня и где.

Надевать толстенную и тяжеленную шубу, чтобы копать землю и лазить по погребам, не хотелось. Так что я ограничилась тем, что накрутила платок под юбками на манер длинной набедренной повязки, еще один надела на голову и другой на грудь крест-накрест. Надо бы поискать в кладовке сукно да сшить куртку. Если вспомню, как кроить, конечно. Впрочем, наверняка в маменькином будуаре и руководства по кройке и шитью найдутся. Вот только фасончики в них вряд ли созданы для рабочей одежды.

Или свитер связать, теплый? Лицевыми да изнаночными — много ума не надо. Но где ж время на это взять?

На улице солнце светило вовсю, и птицы горланили по-весеннему. Повезло Петру, что потеплело, а то бы и живым не довезли. Интересно, сколько градусов сейчас? Как они тут живут, без градусников, без прогнозов погоды?

Ничего, тысячелетиями люди как-то жили, и землю возделывали без градусников и без прогнозов погоды. Значит, и я справлюсь.

И все же, несмотря на относительное тепло, я была слишком легко одета, поэтому двор обежала бодрой трусцой, от одного здания к другому. Амбар, он же сарай. Пустая изба