Босоногий принц: пересказ Кота в сапогах (ЛП) - Стивенс Джеки

У Арчи не было слов. Эйнсли действительно дорожила им. Ей не было скучно, и она не была очарована лишь тем, что подстроил кот. Она увидела за всеми масками его собственную душу и полюбила её, какой бы малой та ни казалась. И впервые Арчи обнаружил, что ему плевать на гвардейцев, на кота и на всех остальных. Он наклонился и поцеловал её.

Её губы, вздрогнувшие от неожиданности, были такими сладкими, как он и представлял. Она отвечала ему на каждое прикосновение, на каждый вздох. Мир сузился до одной точки.

— Да! Настоящий! — закричала Софи где-то позади них, прежде чем матроны успели её увести. Голос её удалялся, но восторг не утихал. — Я расскажу близнецам! А они говорили, что всё это понарошку и настоящие принцессы никогда не целуют таких, как мы!

Эйнсли хихикнула, всё еще прижимаясь лицом к его лицу.

— Знаешь, а ведь они правы. Я никогда не целовала никого вроде тебя. Я вообще никого не целовала.

— Хорошо, — выдохнул Арчи. Что-то первобытное внутри него ликовало от мысли, что он стал первым и единственным, кто поцеловал свою принцессу.

Но, пожалуй, это больше не имело значения.

Его пугал титул принцессы — глупо это отрицать. Он видел в ней «идеальную принцессу» и восхищался ею, как картиной на стене. Как принцессой из сказки про Андердольфа, у которой даже не было имени. Но Эйнсли не была своим титулом, и он, возможно, судил её строже, чем она когда-либо судила его.

Она с самого начала хотела, чтобы он говорил с ней откровенно, и теперь он был уверен: если бы он просто сказал ей «нет» в любой момент раньше, она бы прислушалась.

Он отстранился и помог девушке подняться.

— Принцесса, — сказал он, но лишь по привычке, и тут же понял, что ошибся. Ведь она никогда не просила называть её «принцессой». Возможно, она никогда этого и не хотела.

Возможно, ровно настолько же, насколько он мечтал относиться к ней как к обычной девушке, она мечтала об этом сама.

Она была одинока после смерти брата. Она уже говорила об этом Арчи. Но он возвел её в своей голове на слишком высокий пьедестал, что привело к тому, что он снова бросил и изолировал её — просто из-за собственной неуверенности. Теперь он будет говорить прямо с её сердцем.

— Эйнсли, — произнес он, и она просияла, как искра. — Если бы я когда-нибудь увидел такую яркую и красивую девушку, как ты, на стройке амбара, мне было бы плевать, пастушка ты или дочь пекаря. Я бы пробился сквозь толпу твоих поклонников и спросил, не хочешь ли ты прогуляться по городу. И если бы ты всё так же улыбалась мне, я бы отвел тебя к реке и сорвал самый красивый цветок, какой только смог бы найти. А потом, вручая его тебе, я бы посмотрел, позволишь ли ты мне держать тебя за руку весь обратный путь. — Это был не Андердольф, но, судя по тому, как янтарные глаза Эйнсли вспыхнули ярче пламени, она была совсем не против.

Она прильнула к нему, охотно протягивая руку.

— А что потом? Ты бы поцеловал меня снова?

Арчи посмотрел на их соединенные руки, всё еще чувствуя легкий укол совести.

— Возможно. Если бы мы встречались. Если бы я сначала поговорил с твоим отцом.

— Понимаю, — тихо проговорила Эйнсли, принимая его слова. — Да, ты был бы идеальным джентльменом. И будь я пастушкой, я бы уронила платок, чтобы ты его нашел. Будь я дочерью пекаря, я бы припрятала последний кусок пирога, чтобы ты зашел ко мне в конце дня. Но я принцесса, и я слишком сильно давила. Прости за это, Арчи. И если ты когда-нибудь снова заговоришь с моим отцом, обещаю: я позволю тебе говорить всё, что ты захочешь. Всё, что ты считаешь правдой, и что должно быть сказано. Я просто беспокоюсь… Понимаешь, ты видишь себя совсем не так, как вижу тебя я. И это, пожалуй, единственное, что мне хотелось бы в тебе изменить.

Они постояли вместе еще мгновение, пока остальной мир не затих.

— И ты считаешь, что я — джентльмен? — Еще недавно он бы с этим согласился.

Но, возможно, они оба ошибались.

Потому что, если он собирается просить у короля разрешения официально ухаживать за его дочерью, он может лишиться головы, а перед смертью ему хотелось бы сделать еще кое-что.

Арчи нашел свой старый лук и повернулся к гвардейцу принцессы, больше не пытаясь казаться меньше, чем он есть. Словно он и впрямь был лордом. Эйнсли всегда твердила, что гвардейцы нужны только для защиты от разбойников, и, похоже, пришло время проверить эту теорию на практике.

— Сэр Каллум, я знаю, что еще не всему у вас научился, но не сочтете ли вы за честь позволить мне самому проводить принцессу домой?

Рыцарь кивнул — серьезно и быстрее, чем Арчи мог ожидать.

— Проследи, чтобы она добралась в целости и сохранности.

Арчи улыбнулся, готовый отвести Эйнсли на прогулку к реке, попытаться найти цветок, который мог бы сравниться с её красотой, а затем найти новое применение тому самому дубу со следами от стрел — прижать свою принцессу к его коре и целовать её до самого восхода луны.

23. Кот выбирается из мешка

Прежде чем поцелуи начались, Лео уже оставил Замковый город далеко позади. Возможно, он и смирился с неизбежностью того, что его сестра предпочла сына мельника, но смотреть на это зрелище у него не было ни малейшего желания.

Особенно теперь, когда слова сестры звенели в его чутких и острых ушах.

Эйнсли сказала, что Лео был высокомерен. Безрассуден. Что ж, справедливо. Испытаний последних нескольких лет было более чем достаточно, чтобы вдохновить на критическое самопознание. Кое-какие воспоминания всё еще были недосягаемы, но Лео родился с осознанием того, что однажды он станет королем, и, похоже, это было то самое знание, которое невозможно полностью стереть — то, что он будет помнить еще долго после того, как забудет собственное имя.

Ему не нужно было, чтобы кто-то другой признавал его право по рождению и врожденное величие, чтобы видеть это в самом себе.

Так что, возможно, он и был высокомерен, но это пришло к нему в равной мере с чувством долга и обязательствами. Лучший способ удерживать себя на вершине — это угождать тем, кто внизу. Используя пряник гораздо чаще, чем кнут. Этот идеал диктовался скорее практичностью, чем простой привязанностью. Человек, который забил свою лошадь (или своего человека-питомца) до смерти, далеко не уедет, и никто не должен претендовать на власть над землей или народом, который он не готов защищать, даже ценой собственной жизни.

Четыре года назад лекари были в растерянности. Его королевство и даже его собственная мать пали жертвой новой чумы, и именно он должен был это остановить. Эта мысль была настолько естественной, что ему почти не требовалось подтверждение словами Эйнсли. Когда возникала любая таинственная и опасная угроза, Лео всегда был тем, кто бежал прямо ей навстречу.

Он видел себя прежнего, тайно выбирающегося из замка глубокой ночью — этот образ был достаточно ясным, чтобы он мог восстановить тот же путь даже в теле кота.

Всё глубже и глубже в самое сердце Сумрачного леса.

Королевские лекари говорили, что ничего не могут поделать с чумой; матроны и святые оракулы называли это темной магией. Они работали над лекарством, но это занимало слишком много времени, а в голове у Лео крутилась история из последнего визита его дяди Кигана — всего за несколько дней до того, как его мать и многие другие в замке впервые подхватили смертельное проклятие.

— Слышал, ты теперь настоящий охотник, — сказал он тогда, словно всё еще считал Лео мальчишкой на десять лет моложе. — Ты когда-нибудь пробовал участвовать в Дикой Охоте? Говорят, есть белый олень, который исполняет желание любого, кто его поймает, и это не так сложно, как ты думаешь.

Киган продолжил свой рассказ, хвастаясь тем, как он якобы подстрелил фейри железной стрелой и запер его в собственном кольце. Он даже рассказал Лео, где юный принц может найти это кольцо.

— Если думаешь, что ты достаточно храбр.

Шестнадцатилетний Лео тогда лишь покачал головой и проигнорировал рассказ. Лишь половина того, что говорил дядя Киган, была правдой, и у Лео не было ничего, чего бы он хотел пожелать. Ничего, ради чего стоило бы искушать судьбу.