Рефераты для дурёхи - А. Галкин

Конек Яго – играть на человеческих слабостях. Кассио не умеет и боится пить. Яго заставляет его напиться, потому что в пьяном виде из Кассио вылезет другая, сопутствующая пьянству страсть – гневливость и несдержанность. Кассио устроит драку с жителями Кипра, которые празднуют внезапную победу над турками, а заодно и свадьбу Отелло на Дездемоне. Подговоренный Яго переодетый Родриго, которого Кассио не знает в лицо, станет подстрекателем, и это опять на руку Яго:

Мне б только влить в него еще бокал —И он пойдет, как дамская собачка,На всех кидаться, тявкать и ворчать.А тут Родриго пропивает памятьВ честь Дездемоны и уже готов.Я вместе с ним поставил на дежурствоТрех здешних, три бедовых головы,Воинственных, как все у них на Кипре.Не может быть, чтоб Кассио стерпелИ не сцепился с этим стадом пьяниц (с. 234).

Попутно он позорит Кассио в глазах Монтано, управляющего Кипром до назначения Отелло, сразу убивая двух зайцев: пороча Отелло и отмечая его незнание людей, подобравшего себе в помощники горького пьяницу, и, во-вторых, дискредитируя Кассио как ничтожнейшего из офицеров:

Яго

Но что скрывать, несчастный малый пьет.Со стороны Отелло безрассудноВверять ему за городом надзор.

Монтано

А что, с ним это часто?

Яго

Каждый вечер.Бедняга проваляется без снаСплошные сутки, если не напьется.

Монтано

Отелло это надо сообщить.Он, может быть, не знает или видитВ помощнике лишь доброе (с. 236).

Еще один способ сбить всех с толку – создать шум и смятение. Этим приемом Яго уже пользовался, чтобы раззадорить Брабанцио во время исчезновения из отцовского дома Дездемоны. Здесь Яго повторяет тот же трюк: он шепчет Родриго приказ бежать на бастион, бить в колокол и сзывать всех горожан, в то время как пьяный Кассио устраивает потасовку с Монтано, с одним из самых уважаемых граждан Кипра, до сих пор пребывающим в статусе официального лица. Яго делает вид, что останавливает драку Кассио и Монтано, хотя на самом деле подстрекает дерущихся:

Яго

Кассио! Монтано!Опомнитесь! Оставьте, господа!На помощь! Вы с ума сошли! На помощь!

Звон колокола.

Вот дьявол! Доигрались. Бьют в набат.Какой позор! Вы город взбунтовали! (с. 239).

Яго – импровизатор развернутых речей и выдуманных обстоятельств. Он дважды рассказывает одну и ту же историю ссоры Кассио и Монтано, причем каждый раз по-новому, в зависимости от того, какие слушатели ему внимают и каких целей он добивается. Однако оба раза сам Яго оказывается вне подозрений и в роли благородного спасителя, о чем не забывает с гордостью заявить: «Я себе язык отрежу \ Скорей, чем против Кассио скажу…» (с. 241). Впрочем, он прятался неподалеку, ожидая благоприятного для себя развития событий, и дождался. Отелло наивно убежден в кристальной честности Яго: «По доброте души \ Ты, Яго, выгораживаешь друга» (с. 241).

Интриган неисчерпаем в своих кознях, потому что он пользуется проверенным приемом: уповает на человеческую доброту и человеколюбие, ни капли не веря ни в то, ни в другое. Делая вид, что сочувствует Кассио, Яго рисует Отелло как добродушного и беззлобного простака, тряпку, который так и ждет от Кассио слов прощения, чтобы восстановить его в должности. На самом деле Яго точно знает принципиальность Отелло, его нетерпимость к пренебрежению делами службы (не говоря уже о таком вопиющем нарушении воинского долга, как пьянство во время караула): «Вас разжаловали для острастки. Это больше для виду. Попросите у него прощенья, и он опять растает» (с. 242).

Не менее изощренный прием – отправить Кассио к Дездемоне, чтобы та стала ходатаем за Кассио перед Отелло. Так Яго коварно смешивает семейную жизнь со службой, а любовь и сострадание превращает в подозрительность и упрямство. Эти две вещи закономерно должны закрасться в доверчивую душу Отелло, которого Яго намерен соответствующим образом подготовить. Сталкивая всех со всеми, Яго воображает себя чуть ли не демиургом, Богом-творцом, дергающим за ниточки своих марионеток – людей, замешанных в интриге, наивно полагающих, будто они наделены свободой воли. Кассио в восторге от «мудрых» советов Яго называет его «честным Яго», начиная вторить хвалебным эпитетам, щедро расточаемым Яго со стороны Отелло. Позднее Кассио скажет: «Любезней человека не встречал. \ А как он бескорыстен! (с. 249)».

Яго

Кто упрекнет теперь меня в подлоге?Совет мой меток, искренен, умен.Найдите лучший путь задобрить мавра,Чем помощь Дездемоны. А она Предрешена.Ее великодушье Без края, как природа.Для нее Умаслить мавра ничего не стоит.Она его вкруг пальца обведет.Все это можно разыграть по нотам.Я рыцарь, если Кассио даюСовет, как взять все эти нити в руки.Но в этом соль: нет в мире ничегоНевиннее на вид, чем козни ада.Тем временем, как Кассио пойдетНадоедать мольбами Дездемоне,Она же станет к мавру приставать,Я уши отравлю ему намеком,Что неспроста участлива она.Чем будет искренней ее защита,Тем будет он подозревать сильней.Так я в порок вменю ей добродетель,И незапятнанность ее душиПогубит всех. (с. 244 – 245).

Прежде чем приступить к заключительной стадии злодейской интриги, Яго успокаивает отчаявшегося и побитого тяжелой рукой Кассио Родриго: за это, мол, Кассио получил отставку; стало быть, «дела идут на лад» (с. 245), после чего отправляет Родриго спать, в синяках и ссадинах, растратившего почти все свои деньги на удовольствия Яго.

Кульминация подлой интриги Яго – психологический шедевр, свидетельство глубочайшего знания людей. Зло находит лазейку там, где бессильно добро: Яго не клевещет, не давит на Отелло выдуманными историями или нелепыми россказнями – он переспрашивает, сомневается, печально качает головой, скорбит молча. И вот Отелло, доверчивый Отелло, начинает подозревать, прислушивается к тревожному голосу сердца, разговаривает с самим собой. Червь зла проникает в душу Отелло. Он начинает сомневаться в главном, в том единственном, что составляло для него непреходящую ценность жизни – в чистоте и целомудрии Дездемоны. Он поверил Яго, что она как все, что она наставляет ему рога с ангельским лицом. Механизм зла, таким образом, Яго запустил. Правда, он не знал, что механизм этот настолько силен, что раздавит и безжалостно уничтожит его самого. Пока же Яго наслаждается своим всемогуществом в искусстве управлении людьми. Они, благодаря козням Яго, идут на смерть, как на заклание. Яго думает, будто это он постелил для своих врагов (а враги для него – весь мир) жестковатое ложе смерти.

Яго

Не нравится мне это.

Отелло

Ты о чем?Что ты бормочешь?

Яго

Ничего. Пустое.

Отелло

Не Кассио ли это только чтоУшел от Дездемоны?

Яго

Быть не может!Как пойманный воришка? Нет, не он.Он вида вашего б не испугался.

Отелло

Я все ж думаю, что это он(с. 252). (…)

Яго

Скажите, генерал,Знал Кассио о вашем увлеченьеДо вашей свадьбы?

Отелло

Знал. Конечно, знал.А что такое?

Яго

Так, соображенья.Хочу сличить их, вот и все.

Отелло

Сличить?

Яго

Он с нею был знаком до вас?

Отелло

Конечно.И между нами выступал не разПосредником.

Яго

Посредником?

Отелло

Конечно.А что дурного в этом? Разве онНе стоил этого доверья?

Яго

Стоил.

Отелло

И оправдал, как видишь.

Яго

Оправдал.

Отелло

Так чем ты озабочен?

Яго

Озабочен?

Отелло

Да что с тобою? Что ты задолбилИ повторяешь все за мной, как эхо?В чем дело? Так ли мысль твоя страшна,Что ты ее боишься обнаружить?Столкнулись с Кассио – нехорошо.Меня он сватал к ней – опять неладно!Что у тебя в уме? Ты морщишь лоб,Как будто в черепе твоем запрятанКакой-то ужас. Если ты мне друг,Открой мне все (с. 255 – 256).

Дальше в устах Яго должно прозвучать то самое слово, которое сделает Отелло несчастнейшим из смертных, но это слово нужно подготовить многими оговорками, сомнениями, экивоками, довести Отелло до полуобморочного состояния и, наконец, с торжеством изречь: «ревность!» После чего Яго, посеяв зерно сомнения в душу Отелло, что называется делает «откат», отступает, говорит, что все это, быть может, досужие домыслы, ошибка больной души. Но Отелло теперь уже болен окончательно. Ядовитое зерно, зароненное Яго, пустило корни в сердце Отелло, оно растет не по дням, а по часам, и оно неминуемо разорвет душу ревнивца на две половинки, убьет его изнутри. Яго дает Отелло очередной коварный совет: «трезво» следить за Кассио и Дездемоной.