Первая красотка в городе - Чарльз Буковски

— Мистер Буковски?

— Ну?

— Гм… Э-э… у нас есть один информатор…

— Ну? Дальше.

— …который написал нам, что вы не женаты на матери своего ребенка.

Я вообразил, как он, со стаканом в руке, наряжает новогоднюю елку.

— Это правда. Я не женат на матери моего ребенка возрастом четыре года.

— Вы платите алименты?

— Да.

— Сколько?

— Этого я вам не скажу.

Он снова откинулся на спинку кресла.

— Вы должны понимать, что те из нас, кто состоит на службе правительства, должны поддерживать определенные стандарты.

Не чувствуя себя ни в чем виноватым, я не ответил.

Сидел и ждал.

О, где же вы, мальчики? Кафка, где ты? Лорка, застреленный на грязном проселке, где ты? Хемингуэй, утверждавший, что у него на хвосте ЦРУ, и никто ему не верил, один я…

Тогда пожилая, солидная, хорошо отдохнувшая, никогда не дергавшая свеклу серость повернулась, сунулась в маленький и хорошо отлакированный шкафчик у себя за спиной и вытащила шесть или семь экземпляров «Раскрытой Шахны».

Он швырнул их на стол, будто вонючие обсифованные и изнасилованные какашки. Постукал по ним рукой, никогда не собиравшей лимонов.

— Нам дали понять, что автором вот этих колонок — «Записок Старого Срамца» — являетесь ВЫ.

— Ну.

— Что вы можете сказать по поводу этих колонок?

— Ничего.

— И вы называете это писательством?

— Лучше у меня не получается.

— Что ж, я обеспечиваю сейчас двух сыновей, которые начали заниматься журналистикой в лучшем из колледжей, и я НАДЕЮСЬ…

Он постучал по листкам, по этим вонючим сраным листкам тыльной стороной своей окольцованной, не знавшей фабрик и тюрем руки и закончил:

— …я надеюсь, мои сыновья никогда не станут писать так, как ВЫ!

— У них не получится, — заверил его я.

— Мистер Буковски, наше собеседование окончено.

— Ага, — сказал я. Зажег сигару, встал, поскреб себя по пивному брюху и вышел.

Второе собеседование случилось раньше, чем я ожидал. Я прилежно — ну а как же? — трудился над выполнением одного из своих важных малоквалифицированных заданий, когда громкоговоритель бухнул:

— Генри Чарльз Буковски, явиться в кабинет Начальника Смены!

Я бросил свое важное задание, взял у местного вертухая разрешение на отлучку и пошел в кабинет. Секретарь Начсмены, старый посеревший рохля, осмотрел меня.

— Генри Чарльз Буковски — это вы? — спросил он, явно разочарованный.

— Ну да, мужик.

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Я последовал за ним. Большое у нас здание. Мы спустились на несколько пролетов, обошли длинный зал и вступили в большую темную комнату, которая сливалась с другой большой и очень темной комнатой. Там в конце стола сидели двое, а стол длиной был, наверно, футов семьдесят пять. Сидели они под одинокой лампой. А на другом конце стола — один-единственный стул, для меня.

— Можете войти, — сказал секретарь. И смылся.

Я вошел. Эти двое встали. Вот они мы, под одной лампой в темноте. Я с чего-то подумал о заказных убийствах.

Затем подумал: это же Америка, папаша, Гитлер уже умер. Или нет?

— Буковски?

— Ну.

Оба пожали мне руку.

— Садитесь.

Ништяк, крошка.

— Это мистер из Вашингтона, сказал второй парень, один из местных главных засранцев.

Я ничего не ответил. Хорошая у них лампа. Из человеческой кожи?

Разговор повел мистер Вашингтон. У него с собой был портфель, внутри — довольно много бумажек.

— Итак, мистер Буковски…

— Ну?

— Ваш возраст — сорок восемь лет, вы работаете на Правительство Соединенных Штатов уже одиннадцать лет.

— Ну.

— Вы были женаты на своей первой жене в течение двух с половиной лет, разведены и женились на своей нынешней жене когда? Нам хотелось бы знать дату.

— Нет даты. Свадьбы не было.

— У вас есть ребенок?

— Ну.

— Сколько лет?

— Четыре.

— Вы не женаты?

— Нет.

— Вы платите алименты?

— Да.

— Сколько?

— Примерно как полагается.

Он откинулся на спинку кресла, и мы посидели просто так. Все трое не произносили ни слова добрых четыре-пять минут.

Затем возникла стопка номеров подпольной газеты «Раскрытая Шахна».

— Вы сочиняете эти колонки? «Записки Старого Срамца»? — спросил мистер Вашингтон.

— Ну.

Он передал экземпляр мистеру Лос-Анджелесу.

— Вы этот видели?

— Нет-нет, не видел.

По верху колонки шагал хуй с ногами, огромный ОГРОМНЫЙ шагающий хуй с ногами. История была про одного моего друга, которого я выебал в жопу по ошибке, пьяный, свято веря, что он — одна моя подружка. Потом две недели я не мог выжить этого друга из своей квартиры. Быль, можно сказать.

— И вы называете это писательством? — спросил мистер Вашингтон.

— Про писательство не знаю. Но мне показалось, что это очень смешная история. Вам не показалось, что она юмористическая?

— Но это… эта иллюстрация сверху?

— Шагающий хуй?

— Да.

— Это не я рисовал.

— Вы не занимаетесь подбором иллюстраций?

— Газета верстается по вечерам во вторник.

— И вас по вечерам во вторник там нет?

— По вечерам во вторник я должен быть здесь.

Они немного подождали, полистали «Раскрытую Шахну», просматривая мои колонки.

— Знаете, — произнес мистер Вашингтон, снова постукивая рукой по газетам, — с вами все было бы в норме, если б вы продолжали писать стихи, но когда вы начали писать вот это…

И он опять постучал по «Раскрытым Шахнам».

Я прождал две минуты и тридцать секунд. Потом спросил:

— Нам что, официальных представителей почтовой службы следует теперь считать новыми литературными критиками?

— О нет-нет, — сказал мистер Вашингтон, — мы не это имели в виду.

Я сидел и ждал.

— От почтовых служащих ожидается определенное поведение. На вас устремлен Взгляд Общества. Вы должны служить примером примерного поведения.

— Мне представляется, — сказал я, — что вы угрожаете моей свободе самовыражения последующей потерей работы. Это может заинтересовать Американский союз защиты гражданских свобод.

— Мы бы все равно предпочли, чтоб вы не писали этих колонок.

— Господа, в жизни каждого человека наступает время, когда он должен выбрать, остаться ли ему стоять или пуститься и бегство. Я выбираю стоять.

Молчат.

Ждем.

Ждем.

Шелест «Раскрытых Шахн».

Затем мистер Вашингтон:

— Мистер Буковски?

— Ну?

— Вы собираетесь писать свои колонки о Почтовой Службе?

Я написал про них одну, по-моему — скорее юмористическую, чем унизительную, но, может, это у меня извращенный ум.

На этот раз я совсем не спешил с ответом. Потом сказал:

— Нет, если вы меня к этому не вынудите.

Тут уж они подождали. Не допрос, а какая-то шахматная партия: сидишь и надеешься, что противник совершит неверный ход — вывалит всех своих пешек, коней, ладей, короля, ферзя, кишки свои вывалит. (А тем временем, пока вы это читаете, моя, блядь, работа идет коту под хвост. Ништяк, крошка. Сдавайте доллары на пиво и венки в Фонд Реабилитации Чарльза Буковски по адресу…)

Мистер Вашингтон поднялся.

Мистер Лос-Анджелес поднялся.

Мистер Чарльз Буковски поднялся.

Мистер Вашингтон сказал:

— Мне кажется, собеседование окончено.

Мы все пожали друг другу руки, словно обезумевшие на солнцепеке змеи.

Мистер Вашингтон сказал:

— А пока не прыгайте с мостов…

(Странно, мне эта мысль и в голову не приходила.)

— …у нас таких случаев не бывало уже десять лет.

(Десять? Какому же мудозвону в последний раз не повезло?)

— Ну и? — спросил я.

— Мистер Буковски, — произнес мистер Лос-Анджелес, — возвращайтесь к себе на рабочее место.

Я в самом деле поимел неспокойство (или надо — «беспокойство»?), пытаясь отыскать дорогу назад из этого кафковатого подземного лабиринта, а когда удалось, вокруг меня загоношились мои слабоумные коллеги (все, впрочем, славные мудилы):

— Эй, малыш, ты где это шлялся?

— Чего им надо было, папочка?

— Еще одну черную цыпу завалил, папаша?

Я ответил им Молчанием. У старого доброго Дядюшки Сэмми хоть чему-нибудь да научишься.

Они всё гоношились, бесились и ковырялись пальцами в своих мысленных задницах. Перепугались, чего там. Я был для них Старым Наглецом, а если уж сломают Старого Наглеца, любого сломать могут.

— Меня хотели сделать Почтмейстером, — сообщил им я.

— И что, папуля?

— Я посоветовал им засунуть горячую какашку в засифоненную промежность.

Мимо прошествовал нарядчик прохода, и все выразили своим видом должное послушание — кроме меня, кроме Буковски: я запалил сигару небрежным взмахом руки, швырнул спичку на пол и уставился в потолок, будто мне в голову приходят великие и замечательные мысли. Это была наебка; разум мой оставался совершенно пуст; хотелось только одного — полпинты «Дедушки» да шесть-семь высоких стаканов холодного пива…