Демоны - Джон Ширли

Она побуждала меня рисовать, используя любые материалы, какие могли найтись под рукой. Я ощущал скованность, мое искусство свернулось клубком у меня внутри, и мне не хотелось выпускать его наружу, давать ему выражение. Однако она мягко подталкивала меня и подолгу размышляла над моими рисунками, выполненными пером и чернилами – совершенно не подходящими для рисования пером и чернилами.

Иногда, когда я рисовал, мне казалось, что я вижу внутренним взором пентаграмму, распростертую над городом, которого я не мог узнать. Я воспроизвел город в виде упрощенной карты, на которой линии улиц переплетались с герметическими символами и мифологическими фигурами.

Однажды ночью мы сидели по разные стороны гостиной при свете ламп, работавших на батарейках, пытаясь не слышать доносившихся снаружи криков, стрельбы, сирен и, откуда-то издалека, мощного хряска, означавшего скорее всего падение самолета. Некоторые ночи были хуже других, и эта была как раз из плохих ночей.

Она попросила меня почитать ей – все что угодно, на мой выбор. Сознательно или бессознательно я выбрал суфийского поэта Руми. Читая, я время от времени поднимал на нее глаза. Она сидела, свернувшись клубочком, в мягком кресле; во впадинах ее тела угнездились двое котов; на ней было темно-лиловое сари. Ее босые ноги лежали на подлокотнике, одной рукой она теребила серебряное кольцо на большом пальце ноги, глаза скрывала волна волос. У меня заныло сердце.

Любящий ставит на карту все, и самого себя -

Круг вокруг нуля! Он отрезает

И выбрасывает все это прочь.

Это за пределами всех религий.

Любящие не требуют от Бога доказательств

Или писаний; они не стучатся в дверь,

Чтобы спросить, та ли это улица.

Они просто бегут…

Почувствовав, что она смотрит на меня, я поднял глаза, и наши взгляды встретились. Ее взгляд показался мне открытым, как никогда раньше. Я обнаружил, что откладываю книгу в сторону и иду к ней через комнату, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она подняла голову, отвечая на поцелуй, и подвинулась в просторном кресле, чтобы я мог втиснуться рядом с ней; коты раздраженно попрыгали на пол и ушмыгнули прочь. Мелисса осторожно передвинулась на мои колени, и я обнял ее. Мы поцеловались более глубоко. Мои руки скользнули к ее бедрам, и она позволила им начать исследования вверх от этого места…

Внезапно я остановился и опустил взгляд на свои руки. Словно бы какая-то холодная костлявая длань схватила меня за запястье, удерживая его, хотя я ничего не видел. Ничего – если не считать голубовато-золотого искрения, пульсирующего мерцания, никогда не заявлявшего о себе до этих пор. Действительно ли я видел его? Скорее я каким-то образом ощутил его и соответствующим образом подстроил часть своего мозга, отвечавшую за визуальное восприятие.

Она тоже почувствовала это и, слегка побледнев, подняла на меня глаза.

– Они…

– Они не хотят, чтобы я делал это. Я не… пока они там, это может только… кто-то вроде… – Мне было больно произносить это. -… Кто-то вроде Ньерцы… – Я убрал руку с ее бедра, и невидимая хватка исчезла с моего запястья. Это было так… законно. Так неизбежно. Мы не пытались спорить.

Она положила голову мне на плечо.

– Для этого еще придет время.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать…

– Это тоже возможно, но я другое имела в виду. Они не всегда будут со мной. Во всяком случае, не таким образом, как сейчас.

– Если мы останемся живы.

– Да. Если мы останемся живы.

– Но тогда ты будешь принадлежать Ньерце. Мгновение помолчав, она сказала:

– Нет, не думаю. Он… великий человек. Но хотя он и знает, что это неправильно, для него трудно думать о женщине как о равной ему. Даже когда мы близки, я не нахожусь рядом с ним. И еще… у меня было такое чувство, когда он… когда он был во мне, – что он говорит с ними… словно я для него – что-то вроде телефонной будки. Впрочем, мне было все равно. Это для меня большая честь, но…

– А они – они говорят с тобой? Внутри?

– Нет. То есть – и да и нет. Они скрывают свой свет, чтобы меня не ослепило. Иногда мне кажется, что я чувствую… такое ощущение, словно бы они что-то говорят… но слов я не слышу.

– Говорят?

– Я не знаю, как выразить это словами.

Больше мы той ночью не разговаривали, и вскоре она отправилась спать. Я не делал других попыток. Однако время от времени она брала меня за руку, или я брал ее, и мы просто держались за руки, а порой она прижималась ко мне, и я обнимал ее, и мы тихо стояли, обнявшись, посреди комнаты.

Полиция в нашем районе действует до сих пор, хотя и словно бы украдкой. Большей частью они гоняются за бандами хулиганов и пытаются разгонять демонстрации, поскольку демонстрациям всегда сопутствуют смерти – или следуют за ними.

Процессии демонстрантов извиваются по улицам, их участники лязгают крышками от мусорных баков, гремят пустыми бутылками, что-то поют, многие из них обнажены и причудливой ярко раскрашены специальными красками для тела. Как это началось, по-видимому, никто не знает наверняка. Демонстрации углубляются в районы, где рыщут демоны, словно заигрывая с ними, призывая их. Очевидно – по крайней мере так я слышал по радио, – подобным образом предлагая себя в совокупности, участвующие индивиды рассчитывают, что у них будет больше шансов остаться в живых: выбирай любого из нас, только не меня.

Я наблюдал в бинокль (один окуляр был совсем мутным), как одна из таких спонтанных демонстраций, состоящих из полубезумных людей, с лязгом, и грохотом, и песнопениями с эллиптическим ритмом вылилась на площадь перед зданием, где находилась наша квартира. Я видел, как откуда-то с неба на них спланировала Тряпка, словно оторвавшийся от ветки мокрый осенний лист; вскоре она уже катилась по земле как перекати-поле – но катилась не куда попало. Она искала жертву и нашла ее, навалившись на одного из демонстрантов. Демоны, в просторечии называемые Тряпками, похожи на ворсистые, покрытые пятнами серые с синим махровые полотенца, смятые в комок около десяти футов [29] в диаметре, способный частично разворачиваться, захватывая свою жертву.

Тряпка, подскакивая, погналась за низеньким толстым человечком – возможно, выбрав из стада наиболее легкую добычу, – в то время как остальные демонстранты расступились, давая место охоте; пораженная благоговейным ужасом толпа глазела, как подскоки демона превратились в наскоки, как он сбил человека с ног и навалился на него сверху, словно морское чудовище, обволакивающее своим телом рыбу. Руки и ноги жертвы торчали с противоположных концов из-под мятого ворсистого шара. Демон принялся крушить тело, выжимая сок, и из него под невообразимым психическим давлением начало выдавливаться также и нечто другое – видимая простым глазом эмиссия его ментальной батареи, нечто вроде электрически-голубого потока образов, ключевых моментов его психологии, контурно обрисованных в воздухе. Это было похоже на те призрачные образы, что выделялись на моих глазах из тела жертвы Пауков, – но здесь это скорее напоминало захваченное на экране движение светового пера: намеченные быстрыми светящимися голубыми контурами образы – жертва со своими родителями; мать, колошматящая его вешалкой для одежды; священник, заставляющий его опуститься на колени сперва перед алтарем, а затем перед ним самим; отдающаяся ему девушка; вручаемый ему диплом об окончании колледжа; автокатастрофа, в которой девушка погибала. Затем световые карикатуры растаяли в воздухе, а вопли человека стали более приглушенными. Толпа маршировала мимо пирующего демона, грохоча, и лязгая, и распевая какую-то ритмическую песнь, которую я не мог толком разобрать; и тут на них с неба ринулся Крокодиан.