Ночные туманы - Игорь Всеволжский

Она жила неподалеку от порта, в узкой, заросшей глянцевитой зеленью улице. Все казалось здесь удивительным: и невзрытые мостовые, и дома с неразбитыми стеклами, и аккуратненькие калитки. Нас встретила хозяйка-аджарка, приветливая и загорелая. Вадимка возился во дворике с сыном хозяйки и долго не шел на зов.

Он, как видно, с трудом припомнил отца и неохотно подставил лоб под отцовские губы. Комнатка была небольшая, чистенькая, с выбеленными стенами, незнакомыми растениями и удушливо пахнущими цветами. Над комодом висела фотография Севы. Мы выпили по стакану сладкого фиолетового вина, и я оставил их: надо же им наговориться.

- Постой, Серега, Шура найдет тебе комнату у соседей! - окликнул меня Сева.

Я знал, что здесь не бывает воздушных тревог, и мне очень хотелось хоть один день провести в тишине и покое...

Пока Шурочка доставала все необходимое для ремонта, нас с Севой призвали к врачам. Госпиталь размещался в субтропическом парке, в большом белом здании с огромными окнами.

Меня раздели догола. Полковник медслужбы и два майора, один из них женщина, молодая, с насмешливыми глазами, расспрашивали придирчиво. Пересчитали ранения, даже самые пустяковые, заставили припомнить ушибы, удары, - словом, заполнили целый реестр. Меня знобило: в раскрытые окна несло ветерком, правда, теплым, но я стыдился того, что стою голый перед молодой и красивой женщиной. Наконец я вспылил:

- Дорогие товарищи, я же к вам не напрашивался.

Вы, что же, за симулянта меня считаете?

- Да, - грубовато ответил полковник. - Вы симулируете здоровье, а вас надо лечить.

- Меня? Лечить?

- В девятой палате у нас есть свободная койка?

Когда я попытался было возразить, полковник вконец рассердился:

- Да вы понимаете, батенька, что у вас помимо всего другого и прочего надломлены два ребра. Вам тоже требуется ремонт.

Я негодовал, возражал, доказывал, что ремонт катера не может благополучно без меня завершиться. Меня выслушали внимательно - и только. Полковник, хоть и медицинской службы, остается полковником.

Пришлось лечь в палату. У меня брали кровь. Засовывали в горло толстые и тонкие трубки. Я давился, и слезы застилали глаза. Одна из моих старых ран вдруг открылась и стала гноиться.

Сева навещал меня почти каждый день. Сочувствовал и посмеивался:

- Эх, Ceрeгa, не удалось тебе отбрехаться, вот и лежи!

- А как же тебе удалось?

- Очень просто. Я их сбил с толку. Ох, тут болит, ох, здесь тоже болит, и тычу то в подвздошную полость, то в аппендикс, то в печенку, то в почки. Ну и насторожило их мое оханье, особенно эту врачиху-майора. Она заподозрила во мне пошлейшего симулянта. Ну и прокатили меня, к моему целичайшему удовольствию: ни в каком госпитальном лечении не нуждается. Вот и вышло, что смеется тот, кто смеется последним. Смеюсь я, Гущив Сева! Все вечера провожу между катерами, Шурочкой и Вадимкой. Недолгое счастье оно тоже счастье,, Серега!

- А тебе не кажется, Сева, непростительной подлостью, что мы живем далеко от войны?

- И бы сам влез в моторы, чтобы их поскорее привести в боевую готовность. И Мефодий Гаврилыч старается, работает днем и ночью. А старику уже под семьдесят подкатило. Шурочка своим обаянием пользуется, пленяет летчиков в авиационных мастерских... заимствует все нам нужное...

- А ты не ревнуешь?

- Она jfce на них нежные взгляды для пользы дела бросает! Ты погляди, какими красавцами катерочки стали, любо-дорого глядеть! Ни одного дня с тобой не задержимся, Серега, уйдем! Вот Сырин - тот здесь как рыба в воде. С докладами выступал, с похвальбой. А теперь в госпиталь лег.

- С чем?

- С геморроем! Ты разве его не видал? Да вот он, любуйся!

По дорожке медленно шел Сырин в новом халате. Мы отвернулись.

- Лечить задницу, когда у нас дела по горло, когда приходят в Батуми последние подводные лодки с последними ранеными!

Их размещали в соседних палатах, и они торопливо рассказывали про уничтоженный город, про людей, защищавших его. Многие были молоды, но умудрены опытом. "Мы клялись не отступать ни на шаг, драться почерноморски с врагом до последней капли крови". И дрались. Флотская газета писала: "По трапу, охваченному огнем, Иван Голубец пробивается на корабль, сбрасывает горящие бомбы. Дым разъедает глаза, огонь жжет тело матроса, на корме начал рваться боезапас. Но Голубец, обожженный, поднимает последнюю бомбу, бросает за борт... Где и когда ты видел подобных героев?"

Вечером старший лейтенант, мой сосед по палате, рассказывал:

- В последний день мы пробивались на Херсонесский мыс. Над узкой полоской берега возвышалась скала. На скалге были гитлеровцы. Они забавлялись: связывали в пучок пять гранат, сбрасывали нам на головы. Многих поубивали. Было от чего в отчаяние прийти. Дух наш поддерживал Вахрамеев из Политуправления.

- Вахрамеев?

- Да. Говорил, что в гражданскую не такое бывало.

Все, мол, перенесем, подождем темноты, товарищи, и за нами придут подводные лодки. Не раз нам казалось, что лодки пришли, и люди, теряя головы, бросались вплавь.

Вахрамеев останавливал их, убеждал, что это больное воображение... Наконец поздно ночью пришла лодка. Она не подошла близко к берегу. Вахрамеев помогал плыть обессилевшим. Все подбадривал... Когда мы доплыли до лодки, она была заполнена до отказа. "Могу взять еще двух человек", сказал горестно командир. И Вахрамеев подтолкнул меня к лодке, помог взобраться на борт тяжело раненному молодому матросу, а сам поплыл к берегу...

Я подумал: он и не мог поступить иначе. Вахрамеев жил так, как учил жить других.

Да, он учил жить не для себя. Я часто встречал его в Севастополе в последние дни перед тем, как мы ушли на Кавказ. Он не ушел с Политуправлением в Поти, а появлялся на кораблях и в частях, распоряжался погрузкой раненых, выгрузкой оружия и продовольствия для защитников Севастополя. Всегда озабоченный, куда-то спешивший, он все же, встретив нас, спрашивал: как мы живем, в чем нуждаемся.

Я лежал ночами без сна, смотрел в раскрытые во тьму окна, где таинственно шумели деревья, и слушал храп и тихие взволнованные разговоры:

- Как же про Витю-то? Рука не поднимается написать. Всего три года женаты...

- А ты не пиши, сами пришлют похоронную.

- Хорошая она женщина, как любила его...

- Другого найдет. Нынче ; "ни, бабы, быстрые! Вот мне к своей ехать не хочется. Ну, на что я ей нужен без правой руки?

- А ты ей скажи, как в стихе: "Дайте, я вас обниму левою рукою".

- Милый мой, жизнь - не стихи...

- Ив стихах, дорогуша, бывает премудрость больша-ая...

В палатах бредили:

"Огонь на меня! Фашисты проклятые! Огонь, огонь на меня!"

"Убили... А чем она виновата, пичужка? Давай, отнесем ее,.."

"Братцы, подводная лодка. Плывем!"

Тяжело было слушать бред. Сестры щедро раздавали снотворное.

В палату входила сестра Маргарита, высокая, плоская, сухая. Мне казалось, что, когда она входит, храп и бред затихают. Она, белоснежная, была похожа на сурового престарелого ангела.

Иногда вместо Маргариты прокрадывалась к нам смерть. Человек начинал задыхаться. Утром на опустевшую койку ложился другой. От него скрывали, что на ней кто-то только что умер...

Ноги, руки у меня были целы, и я, избегнув бдительного наблюдения сестры Маргариты, выбирался в парк, дышал влажным воздухом, слушал дальний грохот морского прибоя. Один раз, осмелев, в госпитальном халате прибежал в мастерские. Я увидел свой катер с ободранной обшивкой. Незнакомый рабочий срезал старые заклепки. Под катером лежали Стакан Стаканыч с Мефодием Гаврилычем. Старики что-то горячо обсуждали. Стакан Стаканыч выполз, кряхтя, поднялся и вытянулся. Мне показалось смешным, что боцман вытягивается перед серым госпитальным халатом.

Но он был так искренне рад мне и так подробно рапортовал о каждом из нашей команды, что я расцеловал его в колючие усы.

Меня настигла сестра Маргарита и, отчитывая, как школьника, повела в госпиталь.

Мой сосед по палате целыми днями читал "Овода".

Книжка была затрепана, листы ее обгорели. Эту книжку, очевидно очень любимую, он привез с собой. На ней сохранился даже штамп Морской библиотеки.

Мне почему-то подумалось, что, может, и я когда-то, зайдя в торжественно-тихий зал, брал с полки юйенно эту книжку. Она и тогда была изрядно потрепанной, Я всегда размышлял над ней, восторгаясь хладнокровием человека, командовавшего своим расстрелом: "Ну, молодцы! Эй вы там, на левом фланге, держите выше ружья! Все прицелились?" Овод учил нас мужеству.

А теперь вместо торжественно-молчаливой библиотеки там, в Севастополе, остались обугленные стены и, быть может, из всех тысяч книг уцелела только одна, обожженная, зачитанная сотнями моряков.

И опять показалось непростительной подлостью жить так далеко от войны...

Газету "Красный черноморец" привозили сюда гидросамолеты и "кукурузники". В ней говорилось, что мы вернемся в Севастополь.