Жажда смерти - Кирилл Шелестов

С началом моей работы у Храповицкого наши чаепития сошли на нет, но мы виделись на официальных мероприятиях и общались как старинные приятели, у которых есть общий секрет. Так было вплоть до последних событий.

— Да не надо, — отмахнулся Храповицкий. — Я сам все решу.

На этом мы и расстались.

Но на следующий день переговорить с генералом Лихачевым Храповицкому не удалось — по причине того, что следующий день был воскресенье, и тревожить генерала по таким пустякам представлялось неудобным. А в понедельник шеф вновь улетел в Москву с губернатором. И налоговые проверки у Пахом Пахомыча продолжились.

6

Ефим Гозданкер, между прочим, отнюдь не собирался дожидаться удобного случая. Он упорно трудился над его созданием. И в Москве бывал не реже Лисецкого и Храповицкого. Правда, ездил он все чаще поездом. Чтобы случайно не столкнуться со своими врагами в самолете. Да и билеты поездом туда и обратно выходили долларов на сто дешевле. Гозданкер не считал себя прижимистым человеком. Но швыряться деньгами не любил.

Еще в начале весны им была достигнута договоренность с главой областной налоговой полиции генерал-лейтенантом Лихачевым о том, что последний постарается доставить Храповицкому пару неприятных минут. Которые, при удачном стечении обстоятельств, могли перерасти в несколько отвратительных месяцев. О заключении кого-то под стражу речь поначалу не шла, но штрафы, проверки и суды включались в стоимость. Гозданкер отдал аванс, и все лето люди Лихачева собирали информацию о разнообразной деятельности Храповицкого и его компаний.

Однако, когда настала пора решительных действий, Лихачев вдруг дрогнул. Ссылаясь на то, что за Храповицким стоит сам губернатор и послушная Лисецкому областная прокуратура, он отказывался производить полномасштабный разгром, предлагая заменить его разовыми акциями против отдельных вражеских фирм. Что совершенно не устраивало Гозданкера, жаждавшего, как любил он мысленно повторять, «тотального уничтожения» противника.

Для такого залпа Лихачеву требовалась команда из Москвы. И не просто команда, а недвусмысленный приказ атаковать, с гарантиями прикрыть его, Лихачева, если события будут развиваться по неблагоприятному для него сценарию. Самостоятельно выходить с инициативой к руководству он не желал, полагая, что это послужит явным доказательством полученного им коммерческого заказа.

Гозданкер же в высших эшелонах налоговой полиции никого не знал, вопреки им самим распускаемым слухам. Зато он был хорошо знаком с руководством «Русской нефти». А руководство «Русской нефти», в свою очередь, находилось в прекрасных отношениях с начальством налоговой полиции. Ибо нельзя же качать русскую нефть на Запад и не работать рука об руку с налоговыми органами.

С «Русской нефтью» Гозданкера в свое время познакомил Лисецкий. Он сотрудничал с москвичами по обычной схеме: давал им налоговые льготы в области и получал за это откаты. Года три назад Лисецкий сумел навязать «Русской нефти» пятнадцать процентов акций «Потенциала» и представил Гозданкера в качестве управляющего банком.

Работой провинциального банка столичные акционеры не очень интересовались, однако Гозданкер, всегда рассчитывавший на несколько ходов вперед, постарался продолжить и укрепить ни к чему не обязывающее знакомство. Он регулярно наезжал в «Русскую нефть», поздравлял владельцев с днями рождения и праздниками, возил небольшие, приличествующие случаю подарки.

Понемногу к нему привыкли, и он принялся осторожно нашептывать на Лисецкого, к которому в «Русской нефти» всегда относились с некоторой опаской, вызванной политическими амбициями и жадностью уральского губернатора. То и другое порой вынуждало Лисецкого к опрометчивым поступкам. Как, например, дружба губернатора с Храповицким, чьи аппетиты не внушали симпатии московскому гиганту, желавшему доминировать в региональном нефтяном бизнесе.

Взявшись натравливать «Русскую нефть» на Храповицкого, Гозданкер неприметно для себя все более распалялся и становился кровожаднее. Теперь он желал Храповицкому не только финансовых потерь. Он мечтал о его разорении, позоре и тюрьме.

И вот Ефим Гозданкер сидел в роскошном каминном зале старинного особняка в центре Москвы и нетерпеливо ожидал вице-президента «Русской нефти» Марка Либермана. Особняк, или, вернее, дворец, принадлежавший некогда графу Разумовскому, был куплен «Русской нефтью» специально для проведения приемов и недавно отреставрирован. Архитекторы и строители потратили немало сил и денег, чтобы вернуть ему тот вид, который он имел в восемнадцатом веке. Высокие потолки в лепнине и фресках, мозаика, широкие мраморные лестницы, позолоченная бронза и картины на стенах соседствовали с необходимыми усовершенствованиями, соответствовавшими новым задачам здания. Сегодня длинная анфилада залов выглядела пустынной. Гозданкер был единственным гостем и в своем мятом костюме и болтавшемся на груди галстуке смотрелся весьма несуразно посреди этого старорусского барского великолепия. Толстые голые ангелы взирали на него с потолка осуждающе.

В камине уютно горел огонь, негромко лилась из динамиков классическая музыка, но Гозданкер испытывал лишь все нараставшую тревогу. Встречу Либерман назначил на восемь вечера, коротко пообещав по телефону сообщить Гозданкеру кое-что интересное. Голос у него был интригующим. Гозданкер прибыл в семь сорок пять. Но Либерман задерживался. В половине девятого его все еще не было.

Гозданкер беспокойно ворочался в глубоком кресле и то и дело поглядывал на часы. К нему уже дважды бесшумно проскальзывал вышколенный официант, дабы узнать, не нужно ли чего Гозданкеру. Гозданкеру ничего не было нужно. Кроме головы Храповицкого. Этого официант предоставить ему не мог. Это было по силам только Либерману. Но тот все не шел.

7

Наконец раздались легкие шаги, и Марк Либерман вошел или, точнее, впорхнул в зал. Это был улыбчивый худощавый человек, довольно изящный, с умным еврейским лицом. Его живые карие глаза постоянно перебегали с предмета на предмет, словно оценивая все, что он видел, или проверяя на прочность. Одевался Либерман на американский лад, то есть подчеркнуто просто: в черные костюмы и рубашки-поло с расстегнутой верхней пуговицей. На руке носил номерной «брегет», очень дорогой, но неброский. Когда он шутил, а шутил он часто, кончик его крупного носа слегка подрагивал.

Как и большинство российских олигархов, он был еще молод, ему не исполнилось и сорока. Когда-то, после института, он был комсомольским активистом. На комсомольской работе подружился с будущим владельцем «Русской нефти». Вдвоем они организовали свой первый кооператив и, сменив агитаторскую деятельность на коммерческую, взялись торговать женскими колготками, которые производили в Подмосковье и выдавали за импортные. Сейчас журнал «Форбс» полагал, что Либерман стоит семьсот миллионов долларов, но вполне возможно, что журналу «Форбс» было известно о Либермане далеко не все.

Впрочем, в этом и состояла отличительная особенность Либермана, занимавшегося в «Российской нефти» связями с общественностью. Его знала вся Москва, министры и журналисты были с ним на «ты» и запросто называли Мариком. Первые охотно обедали с ним в ресторанах, вторые, при любой оказии, бросались звонить ему, чтобы получить неофициальный комментарий. Но если бы вы вдруг спросили, есть ли у него любовница, какой вид спорта ему нравится, какой кухне он отдает предпочтение, никто не сумел бы ответить. О том, что происходит у него в голове, знал только он сам.

Гозданкер вскочил, и, спотыкаясь, кинулся ему навстречу.

— Ну, как дела? — с надеждой спросил он, сжимая тонкую руку Либермана двумя руками.

Его, конечно же, в первую очередь волновали новости относительно Храповицкого и налоговой полиции. Но Либерман сделал вид, что этого не понял.

— Да какие дела в нашей деревне! — сокрушенно развел руками Либерман. — Сорок минут в пробке стоял. В Москву же президент Международного Валютного Фонда прибыл. Так в центре от усердия все движение перекрыли. Я вот думаю, может, мне опять в коммунистическую партию вступить, а? Я ведь когда-то состоял. Начну бороться за социальную справедливость. Как в прежние времена. Против чиновничьих привилегий.

— Тебя сейчас из-за фамилии не примут, — с трудом поддерживая шутливый тон, отозвался Гозданкер. — Уж очень вызывающая.

— Вот так всегда! — вздохнул Либерман. — Мы коммунизм придумали, а нас теперь в коммунистическую партию не принимают. Придется менять фамилию. Буду хоть Жидоморов. А что? Красивая русская фамилия. Марк Жидоморов. Очень душевно. Кстати, не много вас на Руси развелось-то? — подозрительно покосился он на Гозданкера и наморщил нос. — Гозданкеров-то? И все богатые. Нам, Жидоморовым, очень обидно на вас смотреть.