Благословенное дитя - Лин Ульман

— Помидор — тоже хорошо, — тихо произнесла Юлия.

Лаура бежала. Бегала она быстрее всех. Лаура всегда быстро бегала. Выбежав за ворота, она выскочила на дорогу, обогнула угол, миновала дом Тувы Гран и помчалась по засыпанной снегом дорожке, которую после снегопада так никто и не расчистил. Подбежав к ветхому дому с разбитыми окнами, она принялась колотить в дверь. Старик открыл дверь и посмотрел на нее.

— Желаете зайти? — спросил он.

— Да, — ответила Лаура.

— Присядете? — предложил Паап.

— Да, — сказала Лаура.

Топая, он прошел по темному коридору, а потом через такую же темную гостиную. Лаура шла следом. Они уселись на кухне. Из мебели там было два плетеных стула и большой желтый деревянный стол. С потолка свешивалась лампочка. На подоконнике стояли четыре зеленых цветка. Свежих, не увядших. На столе множество коробочек с бусинками, шишками, камушками, кусочками стекла и ракушками. Паап налил Лауре растворимого кофе. Кофе был жидким. Паап не спрашивал, зачем она пришла. А она и сама не знала зачем. Она сказала Ларсу-Эйвинду, что ей срочно надо сбегать кое-куда, и велела разогреть на ужин пиццу.

— А разве ты не собиралась приготовить ужин? — спросил он, оглядывая чересчур прибранную кухню.

— Собиралась. Как-нибудь в другой раз приготовлю, — сказала Лаура, — сейчас у меня одно важное дело.

Теперь она сидит в доме Паапа и не знает, что сказать. Уже девятый час.

— Может, вы знаете, у меня умер брат, — сказал Паап.

Лаура кивнула.

— Он был последним. У меня больше никого не осталось.

Лаура опять кивнула:

— Мне всегда хотелось, чтобы у меня был брат.

— Я могу стать вашим братом, — сказал Паап, — тогда вам не будет так одиноко.

— Нет, не получится, — ответила Лаура, — из меня выйдет плохая сестра.

Порывшись в одной из коробочек, Паап выудил большую красную бусинку и положил ее на ладонь Лауры.

— Это для моей сестры, — сказал он.

В дверь постучали. До Лауры донеслись голоса. Снова стук. Кто-то крикнул: «Паап, открывай!»

Паап посмотрел на Лауру.

— Вот и еще гости пришли, — сказал он.

— Да. Но по-моему, вам лучше не открывать, — сказала Лаура.

— Почему? — спросил Паап.

Подвинув стул, Лаура села поближе к Паапу.

На улице кто-то принялся колотить в дверь кулаками. Снова крики: «Открывай! Открывай!»

Паап сидел, наклонившись над столом. Внезапно он резко оттолкнул коробочки. Со спины он казался совсем тощим. Руки его были худыми. «ОТКРЫВАЙ!»

— Почему мне не надо открывать? — повторил он.

Лаура весь день ничего не ела. От кофе у нее свело желудок. В дверь продолжали колотить. «ОТКРЫВАЙ! ОТКРЫВАЙ! ОТКРЫВАЙ!» Лаура приложила палец к губам. Покачала головой. Не удержалась и заплакала. Она вообще не умеет себя сдерживать. Все просто катилось дальше, как снежный ком. Остановить этот ком ей не под силу. Обняв Паапа, Лаура положила голову ему на плечо.

— Не бойся, — прошептала она.

Паап не двигался. Ударов его сердца Лаура не слышала, но ей казалось, что она слышит их. Она представила, что Паап — это одно огромное стучащее сердца. Представила, как он вручает ей это сердце, как нежно кладет его ей на ладони. Стук в дверь не прекращался. Иногда они просто стучали, потом принимались колотить кулаками, кричали и дергали за ручку, хотя знали, что дверь заперта. Когда-то ведь они должны прекратить это, развернуться и, несолоно хлебавши, разойтись по домам. Однако они продолжали стучать и колотить, словно не собирались отступать. Словно решили целую вечность там стоять, колотя и стуча, пока она будет сидеть на кухне, обняв этого человека, и конца-края этому не видно.

Прижав его к себе, она снова прошептала:

— Пожалуйста, не бойся.

Ларс-Эйвинд и дети знали, что Лауре надо будет уехать. Все они спали в одной кровати. Правда, кое-кто спал, положив ноги на подушку.

Ранним утром, до рассвета, Лаура села в машину и доехала до Майорстуа. Молли жила в четырехкомнатной квартире на Шеннингсгате. Лауре не пришлось звонить — Молли уже ждала ее на улице. Рядом с ней стоял огромный черный чемодан.

Выйдя из машины, Лаура помогла сестре погрузить чемодан в багажник.

— Может, все-таки останешься? — спросила Лаура, запыхавшись и показывая на чемодан. — Похоже, ты собралась переселиться на Хаммарсё? Хочешь возродить летний театр?

Молли рассмеялась:

— Думаешь, мне надо стать режиссером?

— Непременно.

Лаура завела двигатель.

— Некоторые реплики я до сих пор помню, с того лета, — сказала Молли.

Она посмотрела на дорогу.

— И какие же? — спросила Лаура. — Я свои все позабыла.

— И даже если наступит ночь, — медленно произнесла Молли, — то будет светить луна.

— Так, а еще какие?

— Больше никаких — только это и помню.

Лаура выехала на трассу Е-шесть и двинулась в сторону Стокгольма.

— Мы можем остановиться в Эребру, — сказала она. — Поужинаем там как следует и переночуем в какой-нибудь шикарной гостинице, а завтра поедем дальше.

— Ладно, — сказала Молли.

Не отрывая взгляда от дороги, Лаура вытащила мобильник. Водит она хорошо. Она набрала номер Эрики.

— Привет, — тихо сказала она, — мы уже выехали. Можешь позвонить папе и сказать, что мы приедем на Хаммарсё все вместе? — Улыбнувшись, она посмотрела на Молли. — Скажи ему, мы приедем втроем.

III

Театр на Хаммарсё

Молли в лесу — она вприпрыжку бежит по незнакомой тропинке. Вообще, это и не тропинка вовсе, а просто тоненькая полоска земли среди травы, ведущая к небольшой зеленой полянке, на которой стоит покосившийся деревянный домик. Молли знает, что если она притаится в высокой траве и ляжет чуть поодаль, в кустах, то ее никто не увидит. Тогда она станет невидимкой. Она может лежать тут под лучами солнца и есть землянику, пока ее кожа не покроется красными пятнами. Так она и сделает.

Если бы Бог решил открыть свой огромный черный глаз и посмотреть на крошечный остров Хаммарсё, то, наверное, удивился бы, что когда-то создал настолько красивое и уютное местечко, а потом забросил и позабыл его. Ясное дело, Бог создавал места получше и красивее Хаммарсё, а Хаммарсё — не единственный позабытый Им остров на земле. Суть в том, что, когда Господь оглядел созданное, дал каждому предмету, животному или человеку имя и определил долю добра и зла, на Хаммарсё осталось все то, чего Господь не назвал. Когда тебя забывают люди — это мучительно, но когда тебя забывает Бог — это все равно что лишиться надежды, все равно что посмотреть в пропасть. Однако же для жителей Хаммарсё Божья забывчивость не стала трагедией. Год за годом они обрабатывали землю и собирали камни, боронили, вскапывали и пололи, и так, вопреки всему, они могли прожить. Мужчины и женщины выходили в море охотиться на тюленей. Иногда они возвращались, а иногда нет, поэтому история Хаммарсё стала похожа на историю любого маленького островка. Голод, усталость, ветры, крики младенцев, смерть и утопшие — да, все это было, но ничего такого уж необычного для каменистого клочка земли посреди моря. Местные жители, которых становилось все меньше и меньше по мере того, как молодежь переезжала на материк, жили, смирившись с долгими зимами, негостеприимными полями, похожими на африканские саванны, невзрачными озерами, белыми молчаливыми коровами с большими черными глазами, летящей над морем песней — одновременно прекрасной и невыносимой, рассказами о мертвых, которые так и не смогли упокоиться и пугали детей и собак, появляясь внезапно на старых кухнях, в загоне для свиней, в кустах сирени или под винтовой лестницей. Они жили не ропща (или почти не ропща) на Бога, забывшего их. В вечерней молитве говорилось: «Господь, властитель Швеции, Норвегии, Дании и Хаммарсё, благослови наших детей и сделай так, чтобы к нашим берегам пристали корабли, груженные золотом, и чтобы жизнь наша стала счастливой». У жителей Хаммарсё были друзья и враги — и так было испокон веку. На острове даже случались убийства, и старожилы долго еще расписывали их во всех подробностях. Там всегда находились свои местные дурачки: кто-нибудь непременно поджигал сарай или даже парочку сараев, или пытался осеменить овцу, или распускал сплетни, и вечно кто-то, поставив все на кон, бросался в погоню за счастьем. Да-да, вспомните Большого Члена — у него и сын в него пошел, и внук, это передается по наследству Так поговаривали на Хаммарсё. Однако, несмотря на мелочи, жители Хаммарсё ладили друг с другом, становясь друзьями или врагами. Лишь к туристам они относились настороженно. Нет, не то чтобы местные жители жаловались. Туристы, расползавшиеся по острову, словно сорняки или ядовитые водоросли, начали приезжать в конце пятидесятых и оказались неплохим источником дохода: в магазине они покупали еду, в киоске — сосиски и газеты, а на летнем рынке у хутора Хембюгд — тапочки из овчины и акварельные пейзажи. Но вот подружиться с ними или даже видеть в них достойных врагов? Да ни за что!