Чужие деньги - Фридрих Незнанский

Дом, где проживала Валентина Князева, выглядел чуть привлекательнее — крашенный в редкий фиолетовый цвет. Коридор, куда выходят двери квартир, здесь был отгорожен запертой дверью; даже для наивной ростовчанки Гали это уже не показалось новостью. В ответ на упорное надавливание кнопки звонка под номером Валентининой квартиры не сразу донеслись справа по коридору легкие шаги, и узнаваемый, с певческими нотами, женский голос спросил:

— Вы из поликлиники?

— Нет, я… — Галя замялась. — Оттуда, откуда вам утром звонили.

Это прозвучало коряво, но для Валентины оказалось достаточно, и она открыла дверь. Перед Галей стояла женщина лет тридцати, не выглядящая моложе своих лет, но в своей красоте значительная так, как не бывают значительны двадцатилетние. Галя поймала себя на том, что в свои тридцать (если доживет, мысленно вздохнула она) хотела бы выглядеть так же. Пушащиеся рыжизной в свете тусклой коридорной лампочки волосы, ухоженные, благородной формы руки, лицо — умудренное и как бы смеющееся над своей умудренностью. Одета в домашнее платье, скромное, однако именно платье, а не бесформенный истертый халат. За подолом ее платья приплясывал шустрый мальчик лет восьми.

— Будьте добры, проходите… Владик, а ты что здесь делаешь? Быстро в постель!

— Мам, ну почему «в постель»? У меня же нет никакой температуры, я просто кашляю!

— Вот сейчас прохватит тебя ледяным ветром, так и правда температура подымется. Пойдем, Владик, пойдем.

Крепко взяв сына за руку, Валентина отвела его в одну из двух комнат, составлявших ее скромную квартиру, и заперла дверь на ключ. Слегка поныв за дверью, мальчик, очевидно, смирился со своей участью, и из комнаты донеслись звуки, свидетельствующие, что он увлекся электронной игрой. Галя тем временем оглядывала квартиру. Квартира выглядела чистенькой, обои в коридоре и видимая в конце коридора кухонная мебель подобрана со вкусом. Единственное, что можно было поставить в упрек, а может быть, и в заслугу обитавшим здесь людям, — отсутствие мелочей, придающих жилью индивидуальность. Ни картины на стене, ни настольного календаря, ни какого-нибудь замысловатого чайничка, отрады хозяйки, любящей украшать свое гнездышко. Впрочем, вдруг Галини представления об уюте безнадежно провинциальны, а отсутствие этих мещанских подробностей — новый столичный стиль?

На кухне было хорошо. Восьмой этаж скрадывал безобразие района, и открывающее перспективу вдаль и вширь окно радовало максимумом света, возможного в это печальное время года.

— Присаживайтесь, — пригласила Валентина. — Хотите чаю?

— Нет, спасибо, — сожалеюще ответила Галя. В плетеной вазочке на столе, такой же светлой и безликой, как вся кухня, красовалось сдобное печенье «курабье». Если пить чай, Галя не удержится, чтоб не попробовать этой вкуснятины, а ведь надо худеть!

— Вас не смущает, что мы будем разговаривать на кухне? — продолжала Валентина, не обидевшись, что предложенный чай был отвергнут. — Просто это самое уединенное место в доме. Ребенок нас не слышит, соседи тоже, к тому же они днем на работе. А мне есть что скрывать… У вас диктофон? Или вы будете вести протокол? Доставайте все, что нужно, записывайте. Итак, с Питером Зерновым я познакомилась в музее…

Егор, избавившись от пьянства, стал нормальным добытчиком и отличным семьянином, дети росли умненькими и здоровенькими, словом, все было отлично, и только Валентина, потратившая уйму сил, чтобы добиться этой семейной идиллии, подкачала. Ей все стало безразлично, она не чувствовала вкуса жизни, и ей даже не хотелось открывать глаза, просыпаясь по утрам. «Это депрессия», — дружно указывали авторы книг по психологии, но некогда любимые Берн, Фрейд и Ольга Арнольд больше не влекли Валентину, и, сказать по правде, ей было наплевать даже на собственную депрессию. Со стороны происходящие с ней перемены не были заметны: от мамы и подружек она даже слышала, что похорошела. Наверное, это объяснялось объективными причинами: раньше пьяные дебоши Егора убивали ее красоту, придавали глазам напряженное, тревожное выражение. Сейчас Валентинины правильные черты лица гармонировали с холодным равнодушием, которое пронизывало всю ее. Снежная королева! В равнодушии была своеобразна» прелесть, ему хотелось подчиниться, все, что нарушило покой, казалось лишним, ненужным. Особенно работа… Валентина бросила работу; говорила, что ищет новую, но не особенно-то утруждалась: на кухонном подоконнике у нее пылилась целая гора «Из рук а руки» и «Работа&Зарплата». Егор как будто бы не препятствовал ее сидению дома, вслух одобряя то, что она уделяет больше внимания детям, но Валентина осознавала, что рано или поздно начнется нехватка денег, потом попреки, так что работу все равно придется найти… Потом. А сейчас она отдохнет.

В безработном безделье Валентина возобновила привычку, утраченную было в семейной жизни: она снова полюбила гулять по Москве. Заходила в музеи, в магазины; иногда покупала что-то нужное, но больше присматривалась. А то еще, бывало, садилась на первый попавшийся вид транспорта, сходила на первой же приглянувшейся остановке, иногда просто проезжала весь круг маршрута, в одну и в другую сторону, бездумно созерцая мелочи заоконной жизни, отдаваясь каким-то странным чувствам, которые не сумела бы перевести в слова, зная только, что они лечили прежнюю Валентину, спрятанную сейчас под ледяной коркой. Кажется, над этими чувствами преобладало ожидание… Ожидание чего?

Однажды бесцельные блуждания привели ее к метро «Цветной бульвар». Медлительно двигаясь от него в направлении проспекта Мира, Валентина обратила внимание на не исследованную пока в ее странствиях крутую горку по ту сторону Садового кольца: Зеленеющий склон горки приманчиво светился одуванчиками — дело было в мае, — а увенчивала ее старинная церковь с недавно, по-видимому, отреставрированным золотым куполом, придающим, как показалось, весеннему небу особенную синеву. Поодаль от церкви стоял симпатичный деревянный комик, приземистый на фоне окружающих его многоэтажных зданий, но такой радостно-желтый, точно одуванчик, сорванный ребенком, точно леденцовый петушок на палочке. И Валентина устремилась через порогу с оживленным движением к этому домику, еще но зная, так ли он хорош вблизи, как издали, и можно ни в него войти.

Войти, как оказалось, можно: в домике располагался музей Мещанской слободы — района между теперешними метро «Цветной бульвар», «Проспект Мира» и «Сухаревская». Музей, пустынный в это время дня, разочаровал Валентину. Подлинные предметы девятнадцатого века, вид Мещанской слободы в разные эпохи — все это ничего ей не говорило, было так чуждо, далеко! Экскурсовода, немолодую хрупкую женщину в ажурной белой шали, похожую на постаревшую тургеневскую девушку, все это музейное хозяйство явно увлекало, но восторг, с которым она показывала экспозицию случайной посетительнице, не заражал Валентину, а вселял в нее чувство вины. Зачем, спрашивается, она сюда заявилась, отвлекла от дела занятых людей? Бежать, немедленно! Однако прервать восторженную экскурсоводшу было все равно что ударить маленькую девочку по лицу, и Валентина послушно перемещалась вслед за белой шалью, наклоняясь к совершенно не трогающим ее экспонатам, подавляя зевоту и тяготясь.

— Присоединяйтесь к нам, — вдруг приветливо обратилась тургеневская престарелая барышня к кому-то за спиной Валентины, — а после я покажу вам часть экспозиции, которую вы еще не осматривали.

Валентина невольно обернулась: за ней, оказывается, стоял высокий длинноносый мужчина в деловом костюме серо-серебряного цвета. Волосы рыжеватые, как у нее, на макушке чуть потертые: еще не ранняя лысина, однако ощутимый намек на нее. Под глазами и на носу — веснушки. Валентина подивилась совпадению: надо же было случиться, чтобы в один день и час непопулярный музей, лежащий в стороне от туристических маршрутов, посетили двое рыжих!

— Прошу вас, не беспокойтесь. — Услышав это, Валентина сразу догадалась, что перед ней иностранец: не из-за акцента (никакого акцента у него нс было), а из-за книжного оборота «Прошу вас». Русские так не говорят… по крайней мере, в жизни Валентины никогда не. попадались русские ее возраста, которые бы так говорили. — Мне приятно созерцать вновь многие предметы, которые окружали меня в детстве.

Строение фразы тоже было какое-то нерусское, но Валентине это неожиданно понравилось. В том, как изъяснялся этот случайно встреченный человек, чувствовалось нечто открытое и беззащитное, словно, говоря о детстве, он на минуту превратился в ребенка.

— Моя прабабушка вывезла из России в эмиграцию такие в точности коробочки из-под конфет «Ландрин», полные швейных принадлежностей. Машинку «Зингер» она купила в Германии, откуда они с прадедушкой отправились в Америку, но мне всегда чудилось в очертаниях этой машинки что-то русское, особенно когда прабабушка шила в свете лампы, по вечерам… Простите, я некстати вас перебил. Продолжайте вести экскурсию, прошу вас, я больше не буду.