Секрет Жени Сидорова - Анатолий Гладилин

— Вот он, негодник! — вскричала графиня.

Опять провал, темнота… Куда он мчится? Довольно, хватит, он хочет домой, его ждут дядя Вася и дядя Жора!

Тележка скрипнула и, набирая скорость, плавно пошла наверх. Напрасно Женя нажимал кнопки. Неожиданно тележка резко затормозила. Куда еще его забросило?

Женя осторожно потянул на себя железный засов…

В маленькой часовне ярко горели свечи, вставленные в серебряные подсвечники. Несмотря на то что мальчику удалось посетить и папу римского, и Ученого Пимена, он не мог сейчас точно определить, какая это церковь — православная или католическая (как-то все было некогда церкви разглядывать, не обратил внимания на различия). Он только знал, что возвышение из белого камня с золотыми воротцами и статуэткой распятого Христа называется алтарем. У подножия алтаря лежал пушистый коврик.

«Богатая церковь, — отметил Женя. — Все надраено, блестит. Но где я и кем являюсь в данный момент? Нет, видимо, с тележкой случилось что-то серьезное: я продолжаю думать по-русски, и чувствую себя не каким-нибудь историческим персонажем, а самим собой, пионером Женей Сидоровым. Спрячусь-ка лучше за алтарь, поближе к тележке. Подожду, что будет».

Ждать пришлось недолго. Человек, появившийся в часовне с парадного входа, протопал к алтарю, переставил подсвечники (Женя, боясь выглянуть из-за алтаря, догадывался о действиях вошедшего только по звукам), неловко плюхнулся на коврик, выругался вполголоса:

— Плохо топят, пентюхи, задам-ка жару графу… — И зачастил молитву: — Отче наш, иже еси на небеси…

Человек бормотал скороговоркой старославянские слова, смысла которых Женя не разбирал.

Короткое молчание. Вздох. Человек заговорил неторопливо, на почти современном русском языке:

— Господь всемилостивейший! Голова моя устала склоняться под тяжестью царского венца. Чую сердцем: час мой близок, но раздумья мрачные терзают душу. Кто взойдет после меня на престол? Кто станет самодержцем великой империи?

«Везет мне на императоров, — подумал Женя. — От французского — к русскому. Из огня — в полымя. Но интересно, кто же этот?»

Человек у алтаря продолжал исповедоваться:

— Господь всемилостивейший и всемогущий! Не дал ты мне наследника. Что ж, такова твоя воля. Что прикажешь делать рабу грешному? У меня три брата. Все, между нами говоря, балбесы. Ты их и сам прекрасно знаешь, не будем называть имена…

«Он-то знает, — поморщился мальчик, — а я и не догадываюсь. Минуточку. Попробуем сообразить. Раз император — значит, восемнадцатый или девятнадцатый век. По школьной программе мы до них еще не дошли, а я с этим временем не успел ознакомиться. Кто же из русских императоров завещал престол брату? Прямо хоть в энциклопедию лезь, не помню».

— Старший цесаревич, — жаловался император, — наследник законный, — горе всей нашей фамилии. На его совести ужасное преступление — кровь молодой француженки, которую он обесчестил и убил. Он анахорет, затворник и, по-моему, вольнодумец. Мамаша его ненавидит. Неужто ему? Другой братец туп, ограничен, прирожденный фельдфебель. Правда, более ничего плохого сказать о нем не могу. Дивизией командует отменно, аккуратен, любит порядок, служака, держится скромно… Ему бы губернией править, а не империей: размаха нет, воображения. Третий, самый младший, — забулдыга, ветрогон, ради красного словца не пожалеет и отца. Малый он добрый, чувствительный, но за карточным столом способен проиграть всю Россию. Типичный гусар. Уж чего-чего, а государственности в нем ни капли нет. О господи, грехи мои тяжкие, кому же завещать престол? Тяжела ты, шапка Мономаха!

«Ну и семейка! — подумал Женя. — Один другого стоит. Как жалко, что мы еще не проходили восемнадцатый и девятнадцатый века! Кажется, у меня есть возможность хоть чем-то помочь России, подсказать царю из трех зол выбрать меньшее… Старший — вольнодумец. Это хорошо. Но убийца, насильник? Никогда! Средний — тупой, ограниченный… Младший — ветрогон, страну проиграет в карты!.. М-да, не богат выбор…»

— Господь всемилостивейший, — взмолился император за алтарем, — услышь мои сомненья! Подскажи!

«У младшего ни капли государственности, — пронеслось в голове у Жени. — А средний хоть прилежен, аккуратен. Пожалуй, решу-ка я за бога!»

И чужим, басовитым голосом Женя произнес:

— Среднего!

За алтарем воцарилось молчание. Потом раздался истеричный шепот:

— О господи! Мне не почудилось? Ты услышал мои мольбы? Ты снизошел ко мне? Повтори, повтори!

— Среднего! — чуть громче произнес Женя. — Благодарю тебя, всевышний! — завопил император. — Ты снял с меня тяжкий груз сомнений! Ты простер свою всемогущую длань и озарил мой разум! Ты назвал достойнейшего. Да исполнится воля твоя! Сегодня же составлю завещание.

«Вот уж не думал, что придется выступить в роли бога, — усмехнулся Женя. — Но пора сматываться, не ровен час, захочет этот припадочный заглянуть за алтарь… Все же любопытно: чье имя я ему подсказал? Кажется, заварилась каша… Вернусь домой, узнаю по учебникам, кого же это я собственноручно возвел на престол».

И, довольный содеянным, Женя юркнул в дверь.

Он полагал, что тележка пойдет наверх. Увы, не успел Женя пристегнуть ремни, как тележка ухнула вниз, в ушах засвистело, раздался скрежет, толчок, что-то мягкое стегнуло его по лицу («Ремни лопнули», — успел подумать мальчик), его выбросило из сиденья, мелькнул кусок голубого неба… И Женя плюхнулся в воду.

Мальчик вскочил на ноги, отфыркиваясь и отплевываясь. Он стоял по пояс в воде, в двух метрах от берега. Слева желтела песчаная от мель, справа шелестели камыши. В одном месте камыши качались особенно сильно, и Женя догадался, что именно оттуда его «катапультировало». Тележка осталась в камышах. Тем лучше.

Женя выбрался на отмель, стащил с себя мокрую, липнувшую к телу одежду: курточку, рубашку, майку, брюки, полуботинки, носки… и растянулся на нагретом солнцем песке.

Через какое-то время послышалось шуршание в камышах, там, где оставалась тележка. Женя поднял голову. Пустынный берег. Ни кого…

Женя подумал, что в связи с неисправностью тележки время, проведенное им в Истории, наверно, соответствует нормальному времени. На даче уже вечер, а может, и ночь, взрослые волнуются, и давно пора домой, и очень хочется, есть, но вот как отсюда вы браться?

Женя натянул на себя высохшую одежду и направился в заросли камышей.

Около тележки сидел кот, который при виде Жени выгнул спину дугой и зашипел.

Конечно, это был типичный дикий камышовый кот, но очень похожий на кота Ваську и кота Георгия одновременно.

— Не бойся, глупенький, — ласково сказал Женя.

Кот удовлетворенно мяукнул, полизал оборванные концы ремешков, и — о чудо! — ремни срослись.

Кот исчез в зарослях. Женя устроился поудобнее на тележке, пристегнул ремни и скомандовал:

— Домой!

Провал. Темнота. Женя почувствовал, что тележка начала плавный подъем. Но вдруг опять что-то заскрежетало, тележка снова резко затормозила. «Да, что-то явно сломалось в ней. А ведь меня предупреждали. Неужели мне никогда не выбраться из этой Истории», — в который раз подумал Женя. Неожиданно для самого себя он оказался на… верхней площадке колокольни.

О, как тут было холодно! На кирпичных стенах блестел иней. Женя выглянул из узкого сводчатого окошка на улицу.

…Картина, которую он увидел внизу, была как-то странно знакома мальчику. Да это же Москва! Правда, не современная, а средневековая. Снежные улицы запружены народом. В центре одной из них на плоских деревянных санях черным пятном среди пестрой толпы выделялась фигура женщины. За санями бежал мальчишка в длинном полушубке, явно с чужого плеча. Женщина на санях, в темной богатой одежде, подняла правую руку с двумя вытянутыми пальцами и что-то крикнула. Толпа благоговейно загудела. Нищий, сидящий на снегу, в драном платке и рубище, тоже поднял руку и вытянул два пальца.

«Боярыня Морозова! — догадался Женя. — Прямо с картины Сурикова из Третьяковки!»

Боярыня Морозова повернула к Жене свое красивое, исхудалое лицо с огромными, горящими черными глазами, и Женя узнал в боярыне… Раису Яковлевну (правда, с такими горящими глазами Женя видел Раису Яковлевну только один раз — когда она приезжала на дачу и разговаривала с дядей Жорой). Наверное, боярыня тоже заметила Женю, потому что вдруг она указала двумя вытянутыми пальцами на крышу колокольни и пронзительным голосом крикнула:

— Младенцев спасайте! Спасите детей!

— Святая мученица… — пронеслось по толпе.

В этот же момент тележка опять подхватила Женю, и не успел он опомниться, как в два счета очутился перед открытой дверью дачного погреба. Сильные руки дяди Васи вытащили мальчика из тележки. Дядя Жора закутал Женю в свой теплый овчинный тулуп. Дядя Вася смеялся, дядя Жора плакал. Они стискивали Женю в своих объятиях, ощупывали, словно желая убедиться в том, что он цел и невредим.