Ожерелье королевы - Александр Дюма

Она ударила Босира по щеке.

Босир сделал боковой выпад правой рукой и ответил ударом, который отразил обе руки Оливы и заставил покраснеть ее левую щеку.

– Ты злая тварь, – сказал он, – ты меня разоряешь.

– Это ты меня разоряешь, – возразила Олива.

– Тебе не хватало только брать любовников, – заявил он.

– А как ты назовешь всех этих жалких людишек, которые сидят рядом с тобой в игорных домах, где ты проводишь дни и ночи?

– Я играю, чтобы жить.

– Ив том отлично преуспеваешь: мы умираем с голоду. Блестящее предприятие, клянусь честью!

– А тебе с твоим предприятием придется плакать, когда тебе порвут платье, потому что у тебя нет денег, чтобы купить новое. Выгодное предприятие, черт подери!

– Получше твоего! – в бешенстве закричала Олива. – И вот доказательство!

Она вынула из кармана пригоршню золотых и швырнула их через всю комнату.

Когда Босир услышал, как этот металлический дождь зазвенел по дереву мебели и по плитам пола, у него началось головокружение; можно было подумать, что это от угрызений совести.

– Луидоры! Двойные луидоры! – воскликнул сраженный наповал Босир.

Олива протянула к нему руку с новой пригоршней металла. Она бросила его в лицо ослепленного им Босира.

– Ого! – снова заговорил он. – Да она богачка, наша Олива!

– Теперь, – продолжал пройдоха, – ты предоставишь мне щеголять в выцветших чулках, в порыжевшей шляпе с дырявой, рваной подкладкой, а сама будешь держать свои луидоры в шкатулке. Откуда взялись эти луидоры? От продажи моего тряпья, которую я совершил, связав мою печальную судьбу с твоей судьбой.

– Мошенник! – еле слышно произнесла Олива. Она вынула из кармана оставшееся золото – приблизительно луидоров сорок – и стала подбрасывать их на ладонях.

Босир едва не сошел с ума.

– Сейчас ты выйдешь на улицу, – заявила Олива.

– Приказывай! – отвечал он. – Приказывай!

– Ты сбегаешь в Капюсен-Мажик на улицу Сены; там продаются домино для бала-маскарада.

– И что же?

– Ты купишь мне костюм, маску и такого же цвета чулки. Себе купишь черный, мне – белый атласный.

– Повинуюсь.

Глава 21.

МАЛЕНЬКИЙ ДОМИК

Мы оставили графиню де ла Мотт на пороге особняка, когда она провожала глазами быстро удалявшуюся карету королевы.

Когда ее очертания стали неразличимы, когда стук ее колес стал неслышен, Жанна села в наемную карету и вернулась домой, чтобы надеть домино и другую маску, а также чтобы посмотреть, не произошло ли у нее чего-нибудь новенького.

И в самом деле: у привратника ждал ее старик.

Этот старик был слугой де Рогана и теперь принес от его высокопреосвященства записку, в которой заключалось следующее:

«Графиня!

Вы, конечно, не забыли, что мы с Вами должны уладить кое-какие дела. Быть может, у Вас короткая память, но я никогда не забываю тех, кто пришелся мне по нраву.

Я буду иметь честь ждать Вас там, куда, если Вам будет угодно. Вас проводит податель сего».

Письмо заканчивалось пастырским крестом. Графиня де ла Мотт, сначала раздосадованная этой задержкой, поразмыслив с минуту, примирилась с той характерной для нее быстротой, с какой она принимала решения.

– Садитесь с моим кучером, – сказала она старику. Старик сел с кучером, графиня де ла Мотт села в карету.

Десяти минут было довольно, чтобы доставить графиню к въезду в Сент-Антуанское предместье, где высокие деревья, старые, как само предместье, прятали от всех взглядов один из тех хорошеньких домиков, которые были построены при Людовике XV.

– Ах, вот оно что! Маленький домик! – пробормотала графиня. – Это вполне естественно со стороны великого принца, но весьма унизительно для представительницы рода Валуа!.. Наконец-то!

Это слово, произнесенное не то с покорностью, вызвав? шей вздох, не то с нетерпением, вызвавшим восклицание, обнаружило все таившееся в ее душе ненасытное честолюбие и безумную алчность.

Но она еще не успела переступить порог особнячка, как решение уже было принято.

Ее вели из комнаты в комнату, другими словами – от одной неожиданности к другой, и привели в маленькую столовую, обставленную с отменным вкусом.

Здесь она увидела ожидавшего ее в одиночестве кардинала.

При виде ее он встал.

– А, вот и вы! Благодарю вас, графиня, – сказал он и, подойдя, поцеловал ей руку.

Графиня отступила с видом пренебрежительным и уязвленным.

– В чем дело? – спросил кардинал. – Что с вами, графиня?

– Ваше высокопреосвященство! Вы, вероятно, не привыкли к такому выражению лица у женщин, которым вы делаете честь позвать сюда?

– О графиня!

– Мы в вашем маленьком домике, не так ли, ваша светлость? – бросив вокруг пренебрежительный взгляд, спросила графиня.

– Если бы вы не были столь гневливы, я ответил бы вам, что как бы вы ни поступали, вы не можете лишить себя очарования, но так как при каждом комплименте я опасаюсь, что вы дадите мне отставку, то я воздержусь.

– Вы опасаетесь получить отставку! Прошу прощения у вашего высокопреосвященства, но, по правде говоря, вы начинаете говорить загадками.

– Так вот, на днях вы были очень смущены, принимая меня; вы считали, что ваше жилище недостойно особы вашего звания и вашего имени. Это заставило меня сократить визит; кроме того, это побудило вас встретить меня суховато. Тогда я подумал, что поместить вас в вашу среду, в ваши условия – это то же самое, что выпустить на волю птицу, которую естествоиспытатель поместил в свою пневматическую машину.

– И что же? – спросила графиня с тревогой – она начала понимать.

– А вот что, прекрасная графиня: дабы вы могли принимать меня свободно, дабы и я мог приходить к вам, не компрометируя себя и не компрометируя вас самих…

Тут кардинал пристально посмотрел на графиню.

– Что же дальше? – спросила она.

– А дальше я надеюсь, что вы соблаговолите принять от меня этот бедный домик. Вы меня понимаете, графиня: я не говорю «маленький домик».

– Принять?.. Я?.. Вы отдаете мне этот дом, ваше высокопреосвященство? – вскричала графиня, сердце которой забилось от гордости и алчности.

– Графиня! Дом принадлежит вам; вот ключи – на этом позолоченном серебряном блюде. Я обращаюсь с вами как триумфатор… Вы усматриваете в этом еще одно унижение?

– Нет, но…

– Кто принимает, тот обязывает, графиня, – заметил кардинал. – Я ждал вас в вашей столовой, я даже не видел ни будуара, ни гостиных, ни прочих комнат; я только предполагаю, что все это здесь есть.

– Простите меня, ваше высокопреосвященство! Вы вынуждаете меня признать, что на свете нет человека, более деликатного, чем вы!

И тут графиня, столь долго сдерживавшаяся, покраснела от удовольствия при мысли, что теперь она может говорить «мой дом».

Заметив, что все ее внимание поглощает дом, она, отступив на шаг, ответила на движение кардинала:

– Ваше высокопреосвященство! Угостите меня ужином.

Ужин был подан в мгновение ока.

Кардинал, как мы уже не раз говорили, был человеком с большим сердцем и трезвым разумом.

Он давно привык к самым цивилизованным европейским дворам, дворам, которыми управляли королевы, привык к женщинам, которые в ту эпоху осложняли, но часто и разрешали все политические проблемы, и эта долгая привычка, этот опыт, унаследованный с кровью предков и приумноженный своим собственным знанием дела, – все эти качества, столь редкие в наше время, редкие уже и в ту пору, сделали из кардинала человека, разгадать которого было невероятно трудно и дипломатам – его противникам, и женщинам – его любовницам.

Именно его обходительность и отменная учтивость и создавали тот панцирь, который ничто не могло пробить.

Потому-то кардинал и думал, что Жанне куда как далеко до него. Эта провинциалка, до отказа начиненная претензиями, не сумевшая под притворной гордостью спрятать от него свою алчность, представлялась ему легкой добычей, добычей желанной, благодаря ее красоте, ее уму, благодаря чему-то вызывающему, что гораздо чаще обольщает мужчин пресыщенных, нежели мужчин наивных. Но, при всей своей красоте, Жанна не вызывала у него ни малейшего недоверия.

Это было гибельно для выдающегося человека. Он стал не только менее сильным, чем был, – он стал пигмеем; разница между Марией-Терезией и Жанной де ла Мотт была слишком велика, чтобы представитель семейства Роанов с его характером дал себе труд вести борьбу с Жанной.

Но когда борьба началась, Жанна, ощущавшая неуверенность своего положения, остереглась показать свое превосходство; она продолжала играть роль провинциальной кокетки, прикидывалась пустой бабенкой, чтобы противник ее по-прежнему был уверен в своих силах, а следовательно, был слаб в нападении.

Кардинал, удивленный ее волнением, которое она не сумела скрыть, решил, что она опьянена подарком, который он только что ей преподнес, и так оно на самом деле и было, ибо подарок превосходил все ее надежды и все ее претензии.