Война (СИ) - Дильдина Светлана

Доехали уже в густых сумерках — хоть недолго оставалось до весны, темнело все еще рано. Домик казался пустым. Истэ почти выпала из повозки, путаясь в юбке, пробежала остаток двора, на ступенях упала, вползла на порог. Ее подхватил один из провожатых, поднял. Может, из простого сочувствия остался во дворе вместе с остальными, а может, хотели понаблюдать, что дальше.

Внутри было тихо, пахло чем-то тревожащим — густой травяной запах, сладкий и горький одновременно. Закричала, зовя по именам дочерей, но отклика не было. Забежав в спальню, увидела — лежали рядышком на кровати, неподвижные, с белыми лицами, держась за руки. Показалось — холодные. Кинулась их обнимать; тела были податливыми, не окоченевшими, но и только. С криком Истэ выбежала наружу, снова упала.

Не сразу поняла, кто стоит на крыльце — черный силуэт в свете фонаря. Не провожатый. Она всхлипнула, протянула руку, не в силах подняться.

— Что с ними? Что?

— Уже ничего. Просто глубокий сон, скоро придут в себя. Удачно, что они близнецы — поделили все на двоих. Я не хотел им вреда. Не думал, что мне будет дело, но… хорошо, что так вышло.

— Мори. Ты убил его, — сказала Истэ хрипло, почти беззвучно. Поднялась на тряпичных ногах, шагнула к Энори.

— Я?! Это твой муж все испортил. Кто мог знать, что он, недоумок, заявится следом! Его я не звал! — вскинулся тот.

Тяжелая звонкая пощечина была ответом.

— Прости, — обронил он, с силой сжимая пальцами рейку перил — казалось, или пальцы сейчас сломаются, или деревяшка. И смотрел вниз.

— Как вы все-таки схожи, — отметил с кривой усмешкой, вновь поднимая глаза на Истэ. — Только два человека… впрочем, неважно. Тебе не вернуть мужа, но отомстить ты можешь.

— И тебе тоже.

— Начни хотя бы с реальной цели.

Прошел мимо нее, не оглядываясь. Уже миновав, остановился, произнес, по-прежнему глядя вперед:

— А если ты готова смириться, простить… Никто тебя больше не караулит. Забирай девочек и уезжайте сегодня же. Они смогут перенести дорогу.

**

Кэраи доложили, что на людей, провожавших Истэ, напали вроде бандиты из предместий, судя по виду ран; но как-то уж очень слаженно; ни следов женщины и детей, ни их тел не нашли. Хорошая работа, наглая, издевательская, пожалуй, думал Кэраи, ни мига не веря, что Истэ мертва; велел всем шпионам быть начеку, только напрасно. Если она и покинула округ, то под чужой личиной. Если все еще оставалась, вела себя тише мыши.

**

Река звалась Золотая. Сейчас, скованная льдом, окруженная стражей из сухой осоки, она казалась обычной, но в теплое время берега поблескивали чешуйками слюды, и такой же блеск рассыпался по мелководью. Говорили, когда-то здесь жила мудрая золотая змея, и чешуйки эти слетели с ее кожи. Жаль, посмотреть бы… Ну, может когда-нибудь. Какие его годы.

Брат Унно сделал небольшой крюк, возвращаясь к себе в монастырь — мог бы рвануть напрямик, как недавно, на розыски пояса, но предпочел лучшую дорогу.

И прогадал.

Не учел, что осенним наводнением размыло опору моста, на который рассчитывал. Следующий располагался заметно ниже по течению. Пришлось шагать до него, избегая общества других путников, к счастью, редких. Те удивлялись, но мало ли какой у святого человека был обет. А брат Унно отчаянно скучал без собеседника, он всегда отличался живым нравом, но вот только страшная вещь, которую нес на себе, не способствовала разговорам. Мало ли, ухитрится выскользнуть нежить, и снова погибнут люди.

Одолев реку, монах поразмыслил, и на сей раз пошел напрямик. В себе он был уверен — не пропадет, и нежити сбежать не позволит.

Пропасть не пропал, но уверенность вновь подвела — заблудился. Под снежными ветвями сидел в чащобе у костерка, печально обламывал и подбрасывал веточки в пламя, ощущал, как чуть шевелится пояс, перекатывается по нему недобрая сила. Любопытство проснулось, за которое его вечно ругал отец настоятель. А если снять пояс, позвать тори-ай — выйдет ли? За всю жизнь видел только пару призраков да одну мелкую водяную тварь, безобидную.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Опасно. Но интересно. Но вдруг выпустит, да не удержит?

Сам не знал, до чего бы додумался, только заметил нежный теплый отсвет между стволов — будто окошко горит. Очень это окошко походило на то, что видели недавно у озера высокородный господин со слугами, только вряд ли два тори-ай встретились на пути одному монаху. Значит, окно настоящее. И там, в доме, есть люди, и уж явно теплее, чем на снегу.

Помолившись, побрел в ту сторону, то и дело проваливаясь в снег чуть не по пояс.

Хижина — скорее, землянка — выглядела ровесницей самой Хинаи, пристроилась возле разлапистой ели, будто под защитой ее. На стук дверь приоткрылась; брат Унно успел заметить маленькую тонкую руку.

— Кого там принесла непогода? — проскрипел голос из глубины.

— Почтенная матушка, не соблаговолите ли дать приют недостойному служителю Заступницы? — спросил путник. Дверь приоткрылась пошире. Мужчина осторожно заглянул внутрь. Стоящая у порога девочка лет десяти посторонилась. Вся землянка — одна комната шириной в пять шагов. На лежанке возле очага ворочалось что-то темное.

— Заходи уже, не впускай ветер, — просипело оно. Приподнялось. Огонь подсветил черным и оранжевым лицо, похожее на кору дуба, глубже обозначив морщины; старая женщина, видно, была не моложе своей землянки.

— И правда монах. Сразу видно, лицо благостное, — скрипуче усмехнулась она. Брат Унно почувствовал себя неуютно. Вот уж точно, благостней некуда — обветренное, верно, в пятнах от мороза.

— Садись, грейся и ешь… святой брат.

— Да благословят небеса добрую матушку, — поклонившись, брат Унно осторожно принял миску, протянутую девочкой. В ней было негустое варево, и явно поделились своим, ладно если не последним… да, бедно живут здесь.

Кусок в горло не лез, но старушка ободрила:

— Да ты жуй, жуй. Тут вода талая да кора — такого добра полно.

Насчет коры это она зря, похлебка была из проса, и с какими-то вкусными травками. Поблагодарив, осторожно начал расспросы. Хозяйка оказалась словоохотливой, и откуда только силы на разговоры в оболочке, похожей на сухой лист?

— Муж мой охотником был, помер лет десять как. Сын помогал, ушел в прошлом году на заработки и пропал. Вот, внучка осталась. Старается, но толку с обеих нас — старый да малый. А я прихворнула что-то совсем, скоро помру.

— А как же соседи? Не в одиночестве же…

— Соседи-то есть, только муж всегда нелюдимом был, вот мы и жили отдельно. Они по одну сторону расщелины, мы по другую. Так и осталась — привыкла, и муж тут неподалеку схоронен. А нынешней осенью мостик вместе с оползнем и уполз… — она усмехнулась, длинными передними зубами напомнив старую белку. — По зиме и с той стороны не перебраться, до небес ближе, чем до людей.

Внучка, как и положено, в беседу старших не вмешивалась. Сидела возле бабки на грубо сколоченном табурете. Тихая девочка, светлая, как зорька — и работящая, видно. И все улыбается. Вот ему бы такую дочку. Ну, когда-нибудь будет. Вот только обет исполнить.

— Как зовут юную хозяйку? — обратился монах к девочке.

— Она не говорит, — прошелестела старушка. — Как четыре весны исполнилось, упала в ручей, перепугалась — и все, ни звука с тех пор.

— А к лекарям обращались?

— Какие тут лекари… тот, что из деревни напротив, только глазами хлопать горазд. А другие сюда не захаживали.

Кстати о глазах. В свете очага они у старушки были… интересные. Вроде бы густо-карие, но почему-то казались светлыми, так бывает с водой: темная глубина, а на поверхности блики. Чем-то монаха смущал этот взгляд, слишком живой для больной старой женщины. Верно, в молодости она была еще той сорвиголовой.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Едва рассвело, монах выбрался из землянки и оглядел окрестности. Хозяйка была права — меж ней и деревенькой, которая угадывалась по далеким дымкам, лежала такая расщелина, что без моста не одолеть. А мост… Часть его виднелась на той стороне. Брат Унно содрогнулся, представив, как по этой хлипкой штуковине перебирались люди.