Убийство эмигранта. (Случай в гостинице на 44-ой улице) - Марк Гиршин

Действительно, не успел я выйти, как полицейский отворил двери и пропустил на жюри какую-то американку, а в зале ожидания я застал полно новых людей, которые ждали разбора своих дел. Переводчица что-то раздраженно втолковывала вовиным родственникам. Кандидат же наук, встретившись со мной взглядом, улыбнулся, как побитый. А когда сатирик в обычной для него грубой манере спросил, что, дал он уже взятку той тетке, которая растыкивает по колледжам эмигрантов с липовыми кандидатскими удостоверениями, он даже счел это за разрешение приблизиться к нам.

Сатирик предложил мне на выбор, посидеть в китайском ресторанчике, их в этом районе полно, или ехать к нему домой, чтобы отметить мою победу. Если бы мне было разрешено дать совет, он сказал, я бы выбрал второй вариант, потому что имею некоторое представление, как готовит моя жена. Кандидат наук, выслуживаясь, подтвердил, что мне стоит рискнуть. Мне пришлось оставить машину дома, сказал сатирик, барахлит зажигание, но сабвей останавливается у моего дома. Кандидат тут же предложил ехать в его машине, но сатирик так взглянул на него, что тот, помявшись немного для приличия, ушел.

Мне хотелось насладиться покоем, я даже предвкушал возвращение в гостиницу по колониальной улице, где мог бы купить бананы и жевать по дороге. Но сатирик, как бы разгадав мои колебания, сказал, что у меня после нашего не совсем удачного знакомства в ОМО могло, допустим, сохраниться предубеждение против него, но в чем провинилась его жена, которая сегодня все утро готовилась к приему гостя. Он уже не говорит о своем маленьком сыне, которого обещал познакомить с интересным дядей. Вы сами видите, что выбор таких дядей здесь невелик, и предложить вместо вас в таком качестве кого-нибудь другого значило бы бессовестно обмануть ребенка. Я не сомневался, что он зачем-то передо мной разыгрывает спектакль, но не оценить его стараний значило бы плюнуть человеку в лицо. И мы поехали. Я бы даже не возражал, чтобы с нами поехал кандидат наук, теперь, после жюри, я на него уже не сердился. Но его не было видно.

Когда мы приехали, жена упрекнула сатирика, почему он раньше не предупредил, что собирается кого-то притащить, она бы что-то сварганила. А его сын, который якобы ждал, не мог дождаться моего появления, даже не посмотрел в мою сторону. Но сатирик, ничуть не смутившись, подмигнул мне, вот, мол, как мало считаются с ним в собственном доме, что он ни скажет, все забывают. Вышел из положения. Так что я почти ничего не кушал. Сатирик, правда, пообещал, в следующий раз он сам проследит, чтоб все было куплено, и мы хорошо посидим за столом.

Из кухни мы пошли в его кабинет, весь увешанный афишами концертов, привезенными из Союза, На некоторых были дарственные надписи разных знаменитостей, «дорогому…», а на одном его фамилия. Сатирик объяснил, что распорядитель концерта, как он значится в афише, по сути то же, что режиссер. Ну, а моя сатира звучала в исполнении лучших эстрадников страны. И прочитал сатирическую вещь, действительно, я ее где-то слышал. В Америке же, как он сказал, в моем распоряжении вся «Новая Речь». Он развернул несколько номеров, каждый с его рассказом. Так что, по сути, я единственный писатель-эмигрант, который так широко о себе заявил. И вроде бы, в сравнении с другими, мне не на что сетовать. Но вы понимаете, что там меня знала вся страна! Плюс соответственные заработки. Вдруг он прервал себя и спросил, что с моими рассказами, пристроил я их уже где-нибудь? Тот, кого не печатают, тот не писатель, он сказал. Умение пристроить свою вещь это часть писательского таланта. Я отказываюсь считать писателем собственника машинописных рукописей, которые желтеют в его чемодане вместе со старыми носками и семейными фотографиями!

Он кричал на меня так, как будто я обманул его надежды. Даже его жена заглянула в кабинет, что случилось. Но он и на нее гаркнул, у нас серьезный разговор, закрой дверь! Я спросил, почему он принял такое горячее участие во мне, раз он связан с «Новой Речью», а отношение редактора ко мне известно. А мне какое дело до его отношения к вам, он взорвался. Вы что, не понимаете, я считаюсь только со своим желанием. А они вас печатать перестанут, я сказал нарочно. Они? Он с деланным удивлением уставился на меня. Да они меня умоляют дать им что-нибудь, вы никак не можете уразуметь, о чем вам толкуют. Не проходит дня, чтоб редактор мне телефон не обрывал, бросил он взгляд на телефон на столе.

Не успел я вернуться домой и войти в номер, как он неожиданно позвонил, и мы, наверное, еще целый час разговаривали. Я не такой уж наивный, чтобы не понимать, его интерес ко мне чем-то вызван, что-то ему от меня надо. Но ларчик может открываться и проще: сатирик что-то читал мое, и ему понравилось. Я уверен, что в редакции эмигрантской газеты он так же мало церемонится, как в ОМО, и вполне мог взять с письменного стола редактора и мои рассказы, когда они там лежали. По поводу своих рассказов он сказал, он получает от известных американцев восторженные письма. Они сами перевели их на английский, чтобы познакомить культурную Америку с его творчеством. А когда я был последний раз в ОМО, мне секретарша приемной жаловалась, что помимо основной работы, начальство заставляет ее переводить рассказы одного эмигранта, вы его знаете. Я тогда не подумал, кто это, а теперь ясно, что сатирик. Эта секретарша когда-то с сочувствием отнеслась ко мне, когда сатирик в полной приемной стал кричать на меня.

А сатирик продолжал, жаль, что вы не понимаете по-английски, я бы вам показал эти письма, мне просто неудобно передавать их содержание, настолько они хвалебны. Когда я сказал, что письма я пойму, это его обрадовало, а, ну, тогда все в порядке, я вас завтра заберу к себе, и вы сами прочитаете. Врет, конечно, никаких писем у него нет. Но с ним не соскучишься. В конце разговора он повторил, что я должен землю носом рыть, но добиться, чтобы меня напечатали. Я ответил, что заниматься такой неприятной работой, как ходить по редакциям, обязан только гений, это его долг перед человечеством. А вы, что, себя гением не считаете, он меня перебил. Я сказал, что нет. А, тогда и разговаривать нам не о чем. И положил трубку.

Я спустился вниз и сел в свое кресло. Толстый дежурный что-то читал за стеклянной перегородкой, а больше в холле никого не было. Этот председатель жюри еще спросил меня, хорошо ли я помню, что произошло в день случая с Вовой, и лечился ли я когда-либо от алкоголизма. Представляю, что Люся написала обо мне. Может быть, даже приложила фото из газеты, где я с бутылкой.

Я вышел на улицу. Людей мало. А машин у обочин больше, чем днем. И в окнах темно. Только в небоскребах вразброс на разных этажах освещенные окна. Перфорационная карта. А внизу, несмотря на ночь, бьют фонтаны.

На перекрестке автомат. Мне вдруг захотелось позвонить кому-нибудь, но некому. Только Рите. Я думал, она уже спит, но она тут же взяла трубку. Я ей все рассказал о суде. Она была довольна и поздравила меня. Даже когда предупредили, что истекает время, она попросила дать ей номер автомата и не уходить, она мне сейчас сама позвонит. Я повесил трубку и стал ждать. Вдруг автомат зазвонил. Это было так необычно! Пустая улица, кое-где снег, сияют под фонарем холодные автоматы, и вдруг один из них звонит. У меня даже ноги замерзли, так долго мы говорили. Она спросила, не растратил ли я ее деньги, она на днях приедет, чтобы положить еще. Когда я спросил, что она делала, когда я позвонил, Рита ответила, смотрела телевизор, опять тот знаменитый актер выступал, что играл сыщика. Это такой артист, она сказала, что если бы я его увидел в этом фильме, я бы упал. Я ответил, что уже видел его, когда Рита пришла со своими друзьями ко мне в номер смотреть телевизор. Ну, так что, она возмутилась, может быть, ты скажешь, что это плохой актер! Она мне объяснила, американцы любят, чтобы о них говорили только хорошее. Когда она работала в салоне красоты, все клиентки поздравляли ее, что она уехала в Америку из такой ужасной страны. Здесь вы не будете голодать, и у вас будет, что надеть на себя. Они уверены, что у нас там до сих пор керосиновые лампы и извозчики. Я им говорила, да, конечно, мне очень повезло. А если бы я призналась, что никогда не видела в глаза даже живого извозчика, меня бы хозяйка ругала, что я не могу удержать клиента. Так что ты еще попал на хорошего судью.

После этого Рита опять стала расспрашивать меня о Ноле, почему мы больше не встречаемся. Я ответил. Но Рита сказала, что Нола будет скорее своему фабриканту ноги мыть и воду пить, чем уйдет от него. А посмотреть на нее на улице, такая независимая американка, что хоть куда! Вдруг Рита сказала, что я мог бы сейчас прийти к ней, посмотреть, как она живет. Возьми такси, я тебе верну деньги. Я спросил, почему она не спит. Рита призналась, что выпила три порошка, не может уснуть. Приезжай! Мне было интересно посмотреть, как она живет, но я подумал, что не такие у нас отношении, чтоб бегать друг к другу по ночам, и ответил, что лучше в другой раз. Она сказала, я, наверное, сильно люблю деньги. Я ответил, что нет, зачем они мне? Но она сказала, что сама это знает, она пошутила. Она сейчас примет еще один порошок и попробует уснуть. И положила трубку.