Дракон цвета любви - Галина Дмитриевна Гончарова

похоже на реальный рубин, размером с ноготь среднего пальца. Моего, конечно. Он оправлен в золото, с другой стороны ушко, как у пуговицы, – то есть это реально пуговица. Но с чьей рубашки? Или платья?

Кто хозяин?

– Такое в Санторине может носить только знать. – Эдгардо пожал плечами. – Тор, кто-то из принцев…

– Сохранишь? – попросила я Фати.

– Конечно.

Фатима сняла цепочку, повесила на нее рубин – и снова надела цепочку на шею. Что-что, а золото тут любят. И носят. Это мне ничего не нравится, кольца пальцы раздражают, цепочки упражнения делать мешают, браслеты – писать. Вот я и забываю, то одно, то второе, то третье. А девочки за своим статусом и его атрибутами следят ревностно.

– Допустим, здесь кого-то остановили. И куда его дели?

– Туда, – показала пальчиком Севилла. – Явно же ветки обрублены, видишь?

Я пригляделась.

Да, низкий цепкий кустарник (черт знает, как его зовут) был в некоторых местах надломлен, а в некоторых… его точно прорубали, чтобы сделать проход. И разница громадная. Вот проползла химера, тут и ветки обожгло, и висят они, сломанные и жалкие.

А вот кустарник прорубили. И ветки валяются под ним, на земле. Кто-то рассчитывал, что здесь все будет уничтожено? Или… Тогда почему не сжег все?

– Потому что не было времени. Или здесь еще были химеры, а их жечь сложно. Или он рассчитывал, что химеры уничтожат все следы. Или думал, что никто этим случаем не заинтересуется… – Севилла перечисляла вероятности тоном, достойным самого мистера Холмса.

– Может, и все сразу, – согласилась я. – Сив, ты права. Смотрим дальше?

– Предлагаю пройти по этим обрубкам, – вмешался Эдгардо. И даже локоть согнул. Для Севиллы, ага. И посмотрел так, со значением.

Севилла приняла вежливо предложенную руку и первой проследовала в проем.

Вот и поляна, на которой пировали химеры. Это видно. Здесь все обожжено, отсюда они уползли, здесь…

– Кровь. – Фатима коснулась одного из кустов. – Повезло, что это Санторин, дождя не было.

Мы переглянулись.

Действительно, на листьях кустарника было несколько кровавых пятнышек. Но это же не доказательство? И что мы пытаемся доказать?

Я не знаю…

Мы медленно обходили поляну, смотрели…

– Девочки, поглядите, – Эдгардо поковырял землю носком ботинка. – Ну-ка…

Мы поглядели.

На деревянный колышек, который глубоко вкопан в землю. А сверху на нем что-то вроде отверстия… и что?

– Каэтана, ты не поняла?

– Нет. А что я должна понять?

– Посмотри сюда. И вот сюда…

Колышки. Несколько штук. И еще. И что?

В чем смысл-то?!

– Каэтана, здесь кого-то привязывали за руки и за ноги к этим колышкам. Чтобы не дергались, – объяснил Эдгардо.

Я посмотрела вниз. Потом на Эдгардо, на девочек… и задохнулась от ужаса.

– Здесь… здесь скормили химерам живых людей?!

Фатима коснулась моего плеча:

– Нет, Каэтана. Здесь сначала пытали людей, а потом уже их скормили химерам. Ты же все правильно поняла. Они ползли на энергию боли, смерти… вот и приползли.

Меня затрясло:

– Суки, твари, фашисты!!!

– Каэтана?

Не было сейчас Каэтаны. Была Зоя, прадед которой погиб на войне. Хорошо еще, дед уже был на этом свете. И бабка чудом спасла его из оккупации…

И культурные немцы, которые убивали просто так. Потому что русские – не арийцы. Потому что у них много богатой земли. Потому что Гитлер так сказал…

И горели, горели живые люди в печах Треблинки, Бухенвальда, Освенцима… показательно, что большинство концлагерей было в Польше. Потому что русские такого не выдержали бы.

Голыми руками порвали бы нечисть… да и рвали! Было, было это в истории[8]!

Зря девочки трясли меня за плечи. Зря…

Я сейчас видела только это.

Там убивали людей.

Тут убивали людей.

Там не было химер, там чудовищами были сами люди.

Тут… тут были химеры. Но были и другие – те, кто открывал ворота, те, кто пытал здесь людей, те, кто нашел ответ, как приманить химер на кровь и боль…

Гитлеровцы. Нелюди…

– Эдгардо, у тебя нож есть? – Собственный голос показался мне чужим.

– Да…

– Дай.

– Каэтана?

– Дай, – повторила я. И Эдгардо послушно вложил в протянутую руку клинок.

Иногда самые верные жесты – театральные. А иногда жизнь кажется безумным театром драмы, театром кривых зеркал, театром, на подмостках которого кривляются чудовища.

Клинок взрезал мою ладонь.

Боль?

Тем, кто умирал на этой траве, было больнее и страшнее.

Есть мразь, которая не должна жить. Ни в одном из миров!

Кровь полилась на разъеденную кислотой траву. Такая алая, на белесом, пожухшем, неживом…

– Да услышат меня боги Фейервальда! Тех, кто это придумал и сделал, я уничтожу даже ценой своей жизни! И если на то будет ваше благословение – пусть они узнают гнев и боль Аласты на своей шкуре.

И сжала ладонь.

Не было ни грома, ни молнии. Ни знамений, ни голубей, ни даже лучика солнца – ни к чему. Но все мы, все четверо, вдруг ощутили нечто…

Нас – услышали. Меня — услышали.

* * *

Обратно мы шли молча. Мне разговаривать не хотелось, да и остальным… Что-то мне подсказывает, что друзья промолчат о случившемся. Руку я уже перевязала.

Красивые жесты отдельно, гигиена отдельно. И промыла, и повязку наложила, с помощью девочек. Ладно, рука левая, я переживу, попрошу Виолу быть бережнее. Да и рука почти уже не болит, так, слегка чешется под повязкой.

Я молчала.

Рассказывали девочки и Эдгардо. Встречали недоверчивые взгляды и клялись, что все так и есть. Нет, это не безумие, не страшная сказка, не выдумка. Все так и было.

Я молчала, пока не вернулись драконы. Потом подошла к Виоле, прижалась к теплой лапе, которую и обхватить-то было сложно.

– Спасибо, что ты есть.

Я – есть. Каэтана, а что ты сделала?

– Ничего. А что?

– На тебе… воля богов.

– Чего?

– Ты взяла на себя обязательство перед богами. И получила чье-то благословение.

– Чье?

– Не Даннары, ее бы я узнала. Может, и Сантора. Это его земля.

Я только головой замотала:

– Виола… я ничего такого… я не…

Драконий нос ткнулся в мою руку.

– Что у тебя тут?

– Так… о сучок оцарапалась.

– Правда? Размотай повязку.

– А поводья как держать? – Рана последние полчаса чесалась вовсе уж невыносимо, я едва удерживалась, чтобы не поскрести ее. В чем таком был кинжал у Эдгардо? Он им горький перец резал, что ли? Зараза! Мог бы хоть помыть!

– Молча. Размотай.

Я сверкнула глазами, но Виола могла быть еще более упертой, чем я.

Повязку пришлось размотать, и только тут я поняла, что боги все же дали знак. Вполне себе отчетливый.

Раны