Жизнь на Самоа - Роберт Стивенсон

Что ж, мы начинаем превращаться в старых чудаков, и теперь самое время кому-то подняться и занять наши места. Киплинг, несомненно, талантлив; должно быть, добрые феи гуляли на его крестинах. Но на что он употребил их дары?

1891 год

Давно я ничего не записывала в дневник. Сначала мешал мучительный нарыв в ухе, потом Льюис уезжал в Сидней, и мне было некогда. Сочельник провели у мистера Мурса. Мы были предупреждены, что барометр упал и ожидается ураган. Перед нашим отъездом ветер переменился и небо очистилось, но я этого не заметила, а Льюис, которому хотелось в Апию, не стал привлекать внимание к тому, что опасность бури миновала. Впрочем, я была рада, что поехала. Мы остались там и на рождество, так как мистер Мурс экспромтом собрал небольшую компанию, центром которой был пресловутый мистер Бэйкер. Вместе с отцом приехал и Бэйкер-младший. Он тоже перенес нарыв в ухе, что и вообще не редкость. Мистер Бэйкер не внушает мне симпатии, но я не могу удержаться от любопытства по отношению к человеку, прошедшему такой необычный и богатый событиями жизненный путь. Он весьма представителен и подтянут, с медово-сладким голосом и медово-сладкой улыбкой. Я там была единственной белой женщиной, кроме того, присутствовали две самоанские дамы и очаровательная метиска. Последняя уселась за фортепьяно и, как маленькая, битый час подряд барабанила легкие упражнения и «Янки Дудль».

Как-то на прошлой неделе мне привели с немецкой плантации корову. Издали (вблизи я ее не видала) мне почудилось зловещее сходство с буллимакау. Чтобы заставить избранницу идти куда надо, вместе с ней пригнали целое стадо коров.

— Не лучше ли привязать ее для начала? — спросила я у хозяина, подъехавшего на лошади к дому.

— Ни в коем случае, — ответил он с горячностью, — главное — никаких веревок!

— Боюсь, что это не слишком смирная скотина, — сказала я.

— Как же не смирная, — возразил он. — Это моя собственная домашняя корова, любимая корова моей семьи, и мне очень жалко с ней расставаться. Смирнее корова и быть не может.

— А сколько молока она дает? — спросила я.

— Бутылки три будет, я думаю.

— Три бутылки? — воскликнула я. — Так это же всего шесть в день.

— Ну нет, — ответствовал хозяин коровы, — три бутылки — это и значит три бутылки в день.

— Так мало? Стоит ли возиться — доить из-за трех бутылок.

— Видите ли, — неуверенно сказал продавец, — она, может быть, даст и больше. Дело в том, что эта корова у меня только два дня и я не знаю, какой будет удой, когда она привыкнет к месту.

Я не стала выяснять, на чем основывались ее претензии на звание домашней коровы и тем более любимой коровы его семьи. Каким-то путем удалось заманить животное в загон, и теперь корова носилась по нему бешеным галопом, так что хвост торчал у нее за спиной прямо, как палка. С прощальным указанием надеть на скотину ярмо и замкнуть его, прежде чем доить, человек ускакал, оставив меня с глазу на глаз (правда, на некотором расстоянии) с этой коровой. Я пошла к плотнику насчет ярма. Тот сказал, что ярмо-то сделать можно, но пока что он думает привязать корову, невзирая ни на какие инструкции.

— Если ее не привязать, — сказал он, — она через пять минут будет за забором.

Так и вышло: через пять минут или раньше она перемахнула через забор.

На заре следующего дня мистера Хэя, который ночует в только что достроенной конюшне, разбудил страшный скандал между собаками и свиньями. Три собаки мистера Труда, натасканные на диких свиней, набросились на трех моих несчастных поросят. Прежде чем успели отогнать собак, один поросенок был уже тяжело ранен. Истекая кровью, он уполз в лес, и его так и не нашли. Главным преступником оказалась отлично известная мне большая коричневая собака. Немного позже, когда я сидела за завтраком, до меня донеслось снизу жалобное повизгиванье. Это был мистер Коричневый пес, который лежал там с попарно связанными передними и задними лапами. Его поймали и принесли сюда, подвесив к палке; теперь он ждал приговора. Разумеется, наказывать надо было немедленно, но у меня не хватило на это духу, и я отослала его назад к хозяину с предупреждением, чтобы он больше не натаскивал своих собак таким образом.

Злополучная корова отыскалась вчера на участке мистера Труда, где она загубила много бананов. От него пришел человек и потребовал возмещения убытков.

— Они возмещены авансом, — сказала я, — в форме свиньи.

Пауль, мистер Хэй и Лафаэле отправились за коровой. Им пришлось еще нанять человека себе в помощь, и тем не менее мистер Хэй не надеялся доставить это существо домой живьем — так свирепо оно оборонялось. Под словом «домой» я подразумеваю ее «собственную семью», потому что мысль сделать ее моей «домашней коровой» мне как-то не улыбалась.

Сегодня я собиралась писать рассказ, начатый когда-то, но вместо этого почти все время провела в наблюдениях над пчелами. Они так зловеще жужжали и шипели внутри ящика, что я обратилась за советом к плотнику, который сказал, что они определенно сейчас начнут роиться. Но получилось одно расстройство. Внезапно раздавалось нечто вроде «Ура!» и выкриков «Она идет!». Пчелы принимались метаться в безумном возбуждении, и каждый раз тревога оказывалась ложной. Мне припомнилось, что почти то же самое происходило однажды, когда ждали приезда королевы Виктории. У людей и пчел, как видно, много общего. Наши пчелы совсем ручные. Плотник уверял меня, что я сразу узнаю матку по комплекции, и вот я сидела, чуть ли не касаясь носом их порога, боясь прозевать «ее величество», и ни одна пчела меня не ужалила. По словам мистера Хэя, это доказывает, что я принадлежу к числу людей, на которых пчелы не нападают. Я же думаю, что скорее эти пчелы не имеют обыкновения нападать.

Как ни странно, каждую ночь нас мучат разные виды насекомых, разумеется не считая москитов: эти никогда нас не покидают. То воздух полон мотыльков, которые попадают в рот при каждом вдохе и вообще всячески докучают, то это мириады маленьких черных жучков; в другой раз преобладают крупные жуки типа майских или какие-то отвратительные твари с квадратными хвостами, они особенно невыносимы. Нынче вечером впервые за все время у меня сразу два рода мучителей. Первый — блестящие маленькие жуки самых необыкновенных расцветок. Вот сейчас, когда я пишу это, один из них, розовый с бронзовым отливом, лежит на бумаге, вернее, его труп; жучок все становился на голову и наконец умер в конвульсиях. Сегодня какая-то удивительно красочная ночь, потому что теперь возле меня кружатся небольшие серебристые мотыльки, все одинакового размера, но с разным красивым рисунком крыльев.