Блок № 2 - Нинни Хольмквист

А я выражала благодарность, надевая сексуальные наряды, готовя вкусный обед и красиво накрывая на стол.

Это было особое чувство — стоять на кухне в переднике поверх красивого платья, под которым было надето изящное нижнее белье, и готовить еду для моего любимого — моего настоящего мужчины, — пока он на холодном ветру колет дрова с такой легкостью, словно щелкает орешки. Нильс за час мог наколоть столько дров, сколько я за день.

Поменять зимнюю резину на летнюю он мог быстрее, чем я успевала снять одну покрышку. Быть избавленной от необходимости делать самой всю эту тяжелую и грязную работу — быть избавленной от необходимости потеть и испытывать боль в уставших мышцах — уже само по себе было приятно.

Но дело было не только в этом. Когда Нильс возвращался в дом, усталый и потный, я давала ему новое полотенце и отправляла в душ. Когда он появлялся из душа в чистой одежде (которую он всегда брал из дома в портфеле), я уже заканчивала накрывать на стол. Случалось, что посреди готовки, слыша, как он радостно поет в душе, я замирала и словно втягивала в себя все происходящее, смакуя его на вкус. Я чувствовала себя живой, чувствовала себя нужной, словно мы на самом деле были вместе — Нильс и я. Словно мы нужны друг другу.

Все это было связано с сексом. Стоя на кухне в переднике и суетясь как самая настоящая домохозяйка, слыша, как трещат поленья на улице, или как работает мотор газонокосилки, или как стучит молоток, я предвкушала, как позднее Нильс будет с наслаждением поглощать приготовленные мной кушанья, наработав себе аппетит на свежем воздухе. Это было частью нашей прелюдии, такой же важной, как и сам секс. Если бы мы были настоящей парой, мы продолжали бы играть свои давно и навсегда выбранные роли. Нет, не в открытую, конечно, только наедине. Наедине мы позволили бы нашим телам, а не нашим мыслям решать, как нам жить.

Я нахожу красивыми мужчин, не боящихся демонстрировать свою физическую силу. И мне кажутся красивыми женщины, не боящиеся быть слабыми и женственными. Женщины, принимающие помощь от мужчин как должное. Я вижу в этом мужество, а мужество всегда красиво. Если мне нужно выбирать между телом и разумом, я выбираю тело. Если нужно выбирать между мозгом и сердцем, я выбираю сердце. С Юханнесом я могла сделать этот выбор открыто.

13

Спортивный эксперимент закончился. Мне дали отдохнуть несколько дней перед моей первой донорской операцией: я должна была отдать одну почку молодому студенту-медику. Мне было очень страшно.

Ночь перед операцией Юханнес провел у меня. Мы занимались любовью. Я плакала. Он пытался меня утешить.

— У меня только одна почка, — говорил он. — И я не замечаю никакой разницы.

— Дело не в этом, — всхлипывала я, — я боюсь не проснуться после наркоза. Я боюсь, что никогда больше тебя не увижу.

Какое-то время он молча смотрел на меня. Потом произнес:

— Рано или поздно этот день настанет, ты же знаешь. Мы оба знаем, и нам придется с этим жить. Но пойми, это произойдет не сейчас. Не сегодня. Не завтра.

Не сейчас. Не завтра. Слова Юханнеса успокоили меня, и я заснула.

На следующее утро я на подкашивающихся ногах пришла в лазарет, занимавший все крыло К. На первом этаже были поликлиника, аптека, массажный салон, салон педикюра и маникюра, комната для занятий лечебной физкультурой, парикмахерская и туалеты. Зал 4 был на втором этаже. Окна палаты — а к моему удивлению, мне выделили отдельную палату — выходили на Атриумную дорожку и зимний сад. Сквозь стеклянную стену виднелся пруд Моне с кувшинками.

Это было первое окно, которое я здесь увидела. И с минуту я стояла перед ним как зачарованная. Я стояла и смотрела, как люди идут по дорожке. Потом перевела взгляд на сад с его розовыми кустами, глициниями, буками, плакучими ивами, бамбуковой рощей и дорожками. Я узнала Лену по ее кофте и растрепанным седым волосам. Она куда-то спешила, семеня, как маленький тролль, но остановилась, чтобы поздороваться с кем-то, сидящим на скамейке.

— Доррит Вегер?

Я обернулась. На пороге стояла медсестра в белых брюках и светло-голубой рубашке.

— Я сестра Анна, — сообщила она. — Если у вас будут вопросы, обращайтесь ко мне.

Она рассказала, что мне предстоит в ближайшие часы: принять душ со специальным антисептическим мылом, переодеться в больничную рубаху, получить успокаивающий укол и отправиться в операционный зал. Надеюсь, к этому времени я уже засну.

Операция прошла хорошо. Я очнулась от наркоза, но чувствовала себя отвратительно, меня тошнило, а из носа торчал какой-то противный зонд. Это было ужасно, но, по крайней мере, я была жива. Студент-медик получил свою почку и, как мне сообщили, чувствовал себя хорошо. Через пару дней меня выписали. Юханнес встретил меня с конфетами и цветами, отвел домой и всячески обо мне заботился: готовил еду, варил кофе и чай, кормил меня шоколадными конфетами. Он даже читал мне вслух рассказ Сомерсета Моэма «Муравей и кузнечик».

Понадобилось какое-то время, чтобы оправиться после операции, но я была здоровой и сильной и скоро вернулась к прежней жизни. Я работала над романом, плавала и парилась в бане, чаще всего с Алисой и Эльсой, которые тоже недавно расстались с органами (Эльса отдала часть печени, а Алиса — почку, как и я).

— Если бы я знала, какая это легкая операция, — сказала Алиса, когда мы сидели в сауне втроем, — я бы, наверно, добровольно отдала почку еще раньше, когда жила в обществе.

— Правда? — удивилась Эльса. — Вот так просто отдала бы почку какой-нибудь скучной нужной тетке с пятью скучными детьми и рутинной работой? Добровольно? Ты серьезно?

— Ну не тетке, конечно, хотя… Все имеют право на жизнь. Даже скучные тетки.

— Хм. Как благородно с твоей стороны, — отметила Эльса.

— Да, я такая. Зовите меня святая Алиса, — улыбнулась Алиса и сложила руки в молитвенном жесте и, изобразив серьезное лицо, своим низким грубым голосом протянула: — Аминь!

Мы не могли не расхохотаться. От смеха закололо в животе, и мы с Эльсой одновременно прижали руки к шрамам после операции.

Затем мы начали их сравнивать. В сауне, кроме нас, ну и, конечно, камер слежения и микрофонов, никого не было, так что нам некого было стесняться. Шрам Алисы больше моего, но мой — уродливее. Он был похож на один сплошной черно-зелено-желтый синяк. У Эльсы был самый большой шрам, лиловокрасный и припухший по