Обрученные с Югом - Пэт Конрой

Кусачками перерезая бечевку на пачке, я вдохнул запах свежей типографской краски и озерного мелководья. Плотно набивая сумку газетами, я слышал, как мистер Хаверфорд в кабине песочит президента, нашего мэра Галларда, шефа полиции Джона Конроя и «Атланту брейвз».[38] Ни одного дня не проходило без того, чтобы мистер Хаверфорд не разделал под орех всех крупных и мелких персон, которых привел на его суровый суд утренний выпуск газеты.

Я нырнул в темноту улиц и начал снабжать новостями со всего света жителей родного города. При этом я не мог думать ни о чем, кроме Шебы По и той ночи, когда она пришла в мою комнату. Одним махом я пересек Брод-стрит, свернул налево на Трэдд-стрит и, даже не вспотев, ворвался на Легар-стрит. В некоторые дома мне предстоит вернуться вечером, чтобы собрать подписку на следующий месяц. Так я приобщусь к слухам и секретам — неофициальной, эксцентричной, обескураживающей истории своего города. По отношению ко всем репортерам, редакторам, машинисткам, секретарям, рекламщикам, издателям, журналистам и доставщикам «Ньюс энд курьер» я испытывал чувство искреннего восхищения и внутреннего родства. Связав свою жизнь с газетой, я дал себе слово добиться успеха в этой области, которая казалась мне невероятно увлекательной.

Не прекращая мечтать о Шебе, я курсировал по улицам и прислушивался к историям, которые нашептывали дома и особняки. В конце маршрута я свернул в аллею Столла, чтобы кратчайшим путем выбраться на Чёрч-стрит. Мне уже случалось влюбляться в тупички, аллеи и никому не известные переулки, сокращавшие путь, вроде аллеи Столла и Лонгитьюд-лейн. Аллею Столла я особенно любил за таинственность и уединенность. Она была такой узкой, что казалась то ли причудой, то ли ошибкой строителей. За это я и любил ее. Еще не до конца рассвело, на улицах было темно, как в исповедальне, и я смотрел в оба. Какой-то великан отделился от дома и преградил мне путь. Не успел я удивиться, как ударом кулака он едва не лишил меня сознания.

Все произошло так быстро, удар был так силен, что от страха меня почти парализовало. Я понял, что это засада. Силу, скорость и ловкость врага я оценил сразу. Я немного собрался с духом и попробовал закричать, но он зажал мне рот — ручища напоминала бейсбольную перчатку. Я почуял, как к моему горлу приставили нож, и совсем не тот перочинный ножичек, которым забавляются дети.

С минуту он наслаждался сознанием успешности своего дерзкого нападения. Когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел, что на нападавшем — дешевая черная маска для Хеллоуина с прорезями для глаз. От нее пахло краской.

— Сановитый, жирный Бык Маллиган, — прошептал незнакомец, — возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва.

Никакие другие слова не потрясли бы меня сильнее и не вызвали такого ужаса. Услышав их, я понял, что меня хотят зарезать в этой аллее. Только человек, обладающий дьявольским всеведением, мог знать, какое чудовищное впечатление произведут на меня в такую минуту эти слова. Скорее всего, ни один другой старшеклассник во всей Америке не догадался бы, что незнакомец издевательским тоном, дразня меня своей осведомленностью, процитировал начальные строки «Улисса».

— Значит, Лео, малыш, ты с мамой и папой любишь ходить по утрам в церковь. Как это славно! Мило-премило! Очень набожно. Так велит нам римско-католическое учение.

Я пытался заставить голову соображать. Мелькнула мысль: может, это решил позабавиться куклуксклановец с университетским дипломом. Нож упирался мне в сонную артерию. Дыхание незнакомца было свежим, голос четким. Я уловил запах «Листерина»[39] и лосьона после бритья.

— А река течет, Лео, — прошептал незнакомец, на этот раз дразня меня началом идиотского романа Джойса «Поминки по Финнегану». — Я мог бы перерезать горло твоей матушке, Лео. Она часто бывает одна в кабинете. Или твоему папочке. В этой славненькой лаборатории, которую он устроил себе дома. Или твоему новому дружку, ниггеру Джефферсону, с которым ты тренируешься каждое утро. Выбор за тобой, Лео. Кого ты выбираешь?

Я онемел от страха и ответить не мог. Он продолжил, и я почувствовал, что уже с трудом дышу.

— А может, лучше прирезать тебя, Лео? Прямо на этой аллее. Я могу сейчас прикончить тебя, и ни одна душа, включая тебя самого, не узнает, почему я это сделал. Или давай пофантазируем. Представим, что я выкопал кости твоего брата и в один прекрасный день ты просыпаешься рядом с ними. Как тебе такая фантазия, Лео? Лично мне нравится. А тебе, похоже, не очень. Хорошо, давай заключим договор. Я видел, как ты трахался однажды ночью со своей новой соседкой. Это не должно повториться. Ты меня понял?

Я кивнул.

— Только скажи кому-нибудь о нашей встрече, и я убью твоих мамочку с папочкой. Я не пожалею времени и сделаю это не спеша. А потом приду за тобой. Так что держи язык за зубами, Лео.

Внезапная вспышка фонарика ослепила меня, и нож убрали от моей шеи. И тут я испугался еще сильнее — я ощутил запах лака для ногтей. Незнакомец что-то рисовал на моем лбу.

— Не шевелись пять минут, — закончив, сказал он. — Поклянись, Лео. Скажи, как Молли Блум: «…да я сказала да я хочу. Да».

— Да я сказала да я хочу. Да, — повторил я заключительную фразу «Улисса».

Незнакомец спокойно пошел по аллее Столла, а я остался стоять в одиночестве, пытаясь совладать с темным ужасом.

Стоял я много дольше пяти минут. Лишь когда совсем рассвело, я сошел с места, сел на велосипед и поехал на Чёрч-стрит. Проезжая мимо «мерседеса», припаркованного у обочины, я посмотрел на свое лицо в зеркало заднего вида. Левый глаз покраснел, но до синяка, пожалуй, не дойдет. Левое стекло в очках треснуло. По-настоящему тревожило другое — как я и ожидал, у меня на лбу, словно клеймо, алела улыбающаяся рожица с крупной слезой на левой щеке. С помощью газеты и собственных ногтей я отскреб с лица мерзкое изображение, вошел в сад одного из подписчиков и, открыв кран, умылся. Из-за угроз этого типа я никому не мог рассказать о случившемся. Чтобы объяснить, как разбились очки, придется наплести историю о падении с велосипеда. Я ломал голову, с каким же зловещим, неизвестным миром я столкнулся в лице нападавшего.

Идея развлечь близнецов после ужасной ночи, которую они пережили, пришла внезапно и не осуществилась бы без поддержки отца. Через день после загадочного нападения в аллее я позвонил отцу из дома По и, попросив о помощи, услышал дрожь в его голосе. У меня защемило сердце, эта дрожь означала и желание помочь, и отцовскую надежду, что, может, хоть малая толика счастья заплутала и по ошибке достанется его единственному сыну. Он сразу понял мою идею и пообещал все подготовить.

— Значит, мне можно взять твою машину, отец? — Речь шла об отцовском «шевроле шеви» с откидным верхом, и я понимал, что прошу об очень большом одолжении. — Я буду осторожен. Честное слово.

— Разве я не говорил тебе, сынок? У меня больше нет автомобиля.

— Когда ты его продал? — Я чуть не подпрыгнул. Скорее мой старик продал бы в рабство нас с матерью, чем свой любимый автомобиль. — Кому?

— Я не продавал его. Этот автомобиль мне слишком дорог, чтобы его продавать. Я его подарил. Тебе, сынок. Я давно собирался отдать его тебе, просто жду, когда у тебя закончится испытательный срок. Ты можешь взять его. К твоему приходу домой он будет вымыт и готов.

Я повесил трубку, не попрощавшись. Я не мог выговорить ни слова, ни единого слова, ни за какие коврижки. Мировосприятие моего отца было ограниченно — пропущено через призму скромности и робости. Отцу недоставало яркости, бесшабашности, блеска. Каждый день своей жизни он воспринимал как задачу, которую тщательно исследовал, а уж потом решал. Его пристрастие к пижонским высокоскоростным автомобилям не вязалось с его характером — словно поэтическая вольность, которая затесалась в строгий научный текст. При этом он никогда не покупал автомобиль новой модели, но с железной выдержкой ждал, пока модель устареет и понизится в цене настолько, что будет по карману школьному учителю физики. Черный «тандерберд» 1956 года отец купил через десять лет после того, как впервые увидел его на улицах Чарлстона и назвал «классическим».

Шеба с Тревором появились в нашем дворе, и присутствие Шебы меня смущало. Легкомысленный Тревор несколько облегчал положение. Отец отбросил недоверчивость по отношению к близнецам и с видимым удовольствием развлекал этих двоих, которые еще не слышали шуток двадцатипятилетней давности из его небогатого репертуара. Он мило болтал с гостями, пока я сбегал и надел купальный костюм, футболку с надписью «Цитадель» и бейсболку с надписью «Атланта брейвз», которую он купил мне прошлым летом, когда мы выиграли подряд два матча.

Я подошел к дверям гаража, и отец бросил мне ключи. Я сделал вид, что снимаю маску кэтчера, поправил очки и принял пас недалеко от кустов с любимыми камелиями матери. Близнецы прыснули со смеху. Отец наклонился, положил большую надувную камеру на заднее сиденье и наказал Тревору держать ее покрепче, когда автомобиль разгонится по дороге на остров Джеймс.