Ай-ай и я - Джеральд Даррелл

— Тебе следовало бы проявить благоразумие и полететь самолетом, — сказала Ли. — Мы бы заехали за тобой в Мананару и отвезли туда, где Джон и Кью разобьют базовый лагерь. Не надо на машине — ты окончательно искалечишь себе бедра.

Мои бедра, безотказно служившие шестьдесят лет, недавно сыграли со мной злую шутку. Из-за развившегося артрита их следовало бы вынуть и заменить на стальные и пластмассовые. На рентгеновском снимке, сделанном после операции, бедра походили на проволочные заграждения времен первой мировой войны. Они подвели меня во время съемок серии телепередач в России и окончательно приказали долго жить, когда мы находились в тундре, в каких-нибудь девятистах милях от Северного полюса. Наш руководитель нашел чудесную лужайку с миниатюрными цветами ярдах в пятистах от лагеря, и нам, естественно, захотелось заснять этот волшебный цветной ковер. По поверхности тундры, состоящей из вечной мерзлоты, покрытой мхом и карликовым кустарником, идти не более безопасно, чем по поверхности льда. Я сообщил нашему руководителю, что из-за страшных болей просто не смогу пройти такое расстояние; он ушел удрученный и долго беседовал о чем-то с русскими. И тогда они подогнали к лагерю вертолет и бережно отвезли меня за пятьсот ярдов, а там столь же бережно вынесли из вертолета и уложили среди цветов. Когда я отснял все, что хотел, они опять же бережно усадили меня в вертолет и отвезли в лагерь. Это был единственный в моей жизни случай, когда я чувствовал себя как Элизабет Тейлор.

С новыми бедрами я мог ходить без опаски, но не должен был слишком перенапрягать их, иначе и они могли отказать. Постоянное напоминание, что ты далеко не молод и не можешь, как прежде, пускаться в рискованные предприятия без оглядки на самочувствие.

— Значит, так, — заявил я. — Все в один голос твердят, что дорога хорошая. Коль скоро она бежит по берегу моря, ей сам Бог велел быть ровной.

— Значит, так, — упрямо сказала Ли. — Все в один голос твердят, что дорога скверная. Боюсь, покалечишь бедра.

Джон и Кью, трусоватые от природы, опасаясь быть втянутыми в спор, сделали вид, что их больше волнуют опустевшие стаканы.

— Ну, что скажешь, Джон? — спросила Ли.

Джон глубоко вздохнул и выдал один из тех мастерских ответов, которые наверняка обеспечили бы ему место в палате общин, если бы он заинтересовался политикой.

— Значит, так. Одни говорят — хорошая, другие — плохая. Пока мы не проедем по ней, мы не узнаем, на чьей стороне правда. С другой стороны, если Джерри хочет лететь, это будет комфортнее. Но если хочет рискнуть и ехать… м-ммм… Пусть сам решает! — неуверенно заключил он.

Ли бросила на него испепеляющий взгляд.

— Ну, словом, решено. По этому случаю нальем по второму кругу, — одобрительно кивнул я.

— Ты еще пожалеешь об этом, — сказала Ли.

К своему огорчению, мне довелось убедиться в том, что она была права.

На другой день явилась телевизионная команда. Пока выцарапывали застрявшее на таможне разнообразное и весьма необычное оборудование, пока затаскивали и распихивали его по углам, в гостинице царил полный хаос. Но после того, как каждая деталь была распакована и тщательно обследована на предмет поломок по пути с Джерси, мы собрались в баре, чтобы дать команде подкрепиться и обсудить наши планы. Нужно было проделать тысячу вещей: побывать в соответствующих министерствах; докупить на рынке зума самое необходимое, чего хватились в последнюю минуту; и наконец, выпить с товарищами на посошок, — чем кошмарнее были их рассказы о местных дорогах (и в особенности той, по которой нам предстояло ехать), тем неправдоподобнее они казались, да к тому же алкоголь туманил мозг.

Многие из членов команды были нашими старыми друзьями: как только у нас в зоопарке рождался детеныш или к нам поступало редкостное приобретение, они были тут как тут. Наша работа послужила для них материалом для великолепной серии учебных фильмов. Продюсером был Боб Эванс — маленький, опрятный, с блестящими карими глазами, бойкий, как малиновка весной. Оператором — Тим Рингсдор, изящный, с густыми вьющимися волосами и элегантными, тщательно ухоженными усами, похожими на редкую бабочку, случайно присевшую на его верхнюю губу. Ему бы еще соломенную шляпу-канотье, отутюженный белый фланелевый костюм и полосатый жилет — и вот вам великолепный щеголь времен короля Эдварда, катающий даму своего сердца на маленьком ялике по Темзе и который, отыскав уединенное тенистое местечко, поет ей серенаду, аккомпанируя себе на гавайской гитаре.

Наш звукооператор Микки Тоствин был столь мускулистым, что рядом с ним Кью выглядел пациентом санатория для чахоточных. Его темно-рыжие волосы дерзко росли в семнадцати различных направлениях, а с такими, как у него, усищами можно было бы неплохо зарабатывать в старые времена в мюзик-холлах. Еще с нами был Грэм Тайди — добрый малый, мастер на все руки, который в любую минуту мог устранить любую неполадку; да так оно и происходило каждый раз, когда что-то ломалось. Грэм выглядел моложе своих лет; у него было круглое лицо херувима, и всем своим обликом он напоминал пай-мальчика-отличника, которому в конце каждой четверти вручают награду вроде «Старых и новых гимнов» в переплете из телячьей кожи.

Наконец, наш директор Фрэнк Цвитанович напоминал мне — сам не знаю почему — мускусного быка. Сильный и флегматичный, он редко подавал голос. Не то чтобы Фрэнк вообще был молчалив — просто он, в отличие от всей остальной нашей братии, не любил разговоров ради самого процесса говорения, так что вся его речь сводилась к вопрошающему ворчанью, странным вздохам да двум случайным «о'кей». Но когда он наконец решился взять слово, то позабавил меня рассказами о днях своей юности в Голливуде, где начал карьеру с руководства «поющим ковбоем» Джином Отри. А когда я расспросил его, что собой представляет Джин Отри, Фрэнк подумал с минуту и так описал его в биологических терминах, что у меня не осталось ни капли сомнения, — он явно не в восторге от пережитого в Голливуде. Фрэнк был коренастым мужчиной, а его зачесанные назад волосы оставили на лбу единственный локон, подобно тому как волна при отливе оставляет на песке морскую раковину. Задумчивые глаза имели голубоватый оттенок, какой бывает у незабудок в пору цветения. Он перенес три операции на сердце, курил как паровоз и недавно женился в пятый раз. В общем, мы поняли, что имеем дело с человеком прожженным, уверенным, строгого характера и при всем при том вечно исполненным надежды.

Оборудование экспедиции — не говоря уже о численности личного состава — возросло в таких пропорциях, что нам пришлось принанять еще двух водителей с машинами. Старшему из них, Бруно, с его внешностью хорошо бы стоять за прилавком магазина по продаже женских юбок, а на досуге показывать фокусы с тремя картами; в своих шортах, раскрашенных во все цвета радуги, и потрепанной шляпе, сдвинутой на блестящие, как у сороки, глаза, он был готовый мистер Фиксит. Другой водитель, по имени Тиана, был худощавым славным малым, и с первого же взгляда было ясно, что он готов всем сердцем пробивать нам путь в неведомое и что наше слово для него закон. В качестве поощрения мы прикрепили к их машинам «тойотовские» эмблемы с изображением ископаемой птицы додо на алом фоне.