Искатели потерянного ковчега. Индиана Джонс и последний крестовый поход - Кэмпбелл Блэк

Он уже был готов растолкать скорбящих и ринуться следом, но тут случилось непредвиденное.

С грузовика по людям открыли пулеметный огонь, который разметал все вокруг. Участники процессии и толпы нищих разбежались, только священнослужители продолжали распевать свои молитвы, пока одна из пулеметных очередей не угодила в крышку гроба. Щепки полетели во все стороны, и забальзамированный покойник скользнул на землю. Женщины завопили и запричитали еще оглушительнее. Кидаясь из стороны в сторону, Инди добежал до колодца в дальнем конце площади и, сделав по грузовику пару выстрелов, укрылся там. Через секунду он выглянул и увидел, что плетеную корзину закинули в кузов. Уголком глаза он заметил, что как раз в этот момент на противоположном конце площади с места тронулся черный Седан. Грузовик тоже начал двигаться в сторону одной из боковых улочек.

Прежде чем он успел скрыться из виду, Инди поднял пистолет, тщательно — очень тщательно — прицелился и спустил курок. Водитель грузовика ткнулся носом в руль, машину развернуло, она врезалась в стену и перевернулась. Инди бросился к ней. Но тут же в ужасе остановился.

Никогда еще такое отчаяние не охватывало его, никогда еще он не испытывал такой душевной муки, такого горя и чувства безысходности.

Прямо у него на глазах грузовик взорвался. В небо взметнулись языки пламени, посыпались детали и покореженные куски металла. Только теперь он понял, что корзину закинули в кузов, груженный боеприпасами.

Марион мертва.

И это он, убил ее.

Оглушенный, потерянный, стоял он, закрыв глаза, сознание словно отключилось.

Как же так могло случиться?

Бог знает сколько времени он бесцельно бродил по улицам, ничего не соображая, постоянно возвращаясь в мыслях к тому моменту, когда он навел пистолет на водителя грузовика и выстрелил. Зачем? Как же ему не пришло в голову, что в грузовике может находиться что-то взрывоопасное?

Ты разрушил ее жизнь, когда она была еще девочкой.

Теперь, когда она выросла, ты убил ее.

Он брел узким кривым улочкам, заполненным людьми, и снова, в который раз, обвинял себя в смерти девушки. Чувство вины перед ней не покидало его ни на миг, заставляя невыносимо страдать. Лекарство могло быть только одно — забыться, хотя бы на какое-то время.

Ноги сами принесли его к дверям бара. Где до этого они договаривались встретиться с Саллой. Теперь та жизнь казалась далеки прошлым, другим миром, да и сам он казался себе другим человеком.

Он вошел внутрь захудалой забегаловки, в нос ударил запах перегара, все помещение было заполнено едким табачным дымом. Он подсел к стойке, заказал виски и начал поглощать стакан за стаканом, удивляясь по ходу дела, почему так происходит, что одним везет, а другим — хоть в петлю лезь. Он раз сто прокрутил этот вопрос в своем затуманенном мозгу, пока тот не потерял всякий смысл и не превратился в некое подобие Летучего голландца, плавающего в океане алкоголя.

Он потянулся за следующим стаканом, когда вдруг что-то коснулось его руки. С трудом повернув голову, он увидел сидящую на стойке обезьянку, ту самую маленькую глупышку, которая так полюбилась Марион. Он вспомнил, как это идиотское создание даже целовалось с девушкой. Хорошо, если ты понравилась Марион, можешь сидеть здесь.

— Хочешь выпить, ты, макака?

Обезьянка, склонив голову набок, не отрывала от него глаз. И не только она. Инди увидел, что его пристально разглядывает бармен, как если бы он был буйнопомешанным, сбежавшим из соседнего приюта для слабоумных. Потом он заметил еще кое-что: трое мужчин европейского вида, судя по акценту — немцы, окружили его со всех сторон.

— С вами хотят поговорить, — произнес один из них.

— Извините, занят. Пью на брудершафт со своим лучшим другом.

Обезьянка заерзала на стойке.

— Вас никто не спрашивает, заняты вы или нет, мистер Джонс, — сказал немец. Он стащил Инди со стула и пихнул в сторону подсобного помещения. Бормоча что-то и попискивая, обезьянка метнулась следом. В комнате было так накурено, что ум Инди сразу заслезились глаза.

В противоположном конце за столом сидел мужчина, и Инди понял, что эта встреча была давно запланирована и избежать ее невозможно.

Рене Беллок потягивал из стакана вино и крутил в руке цепочку с часами.

— Мартышка? — удивился он, взглянув на обезьянку. — Ты по-прежнему выбираешь себе замечательных друзей, как я погляжу.

— Смотри не лопни от остроумия, Беллок.

Француз поморщился.

— Ну и чувство юмора у тебя. Оно меня ужасало еще в студенческие годы. Твоим остротам всегда не хватало блеска.

— Мне что, тебя прямо сейчас придушить?

— Я понимаю твое состояние. Но видишь ли, не я втянул мисс Равенвуд в это грязное дело. Тебя гложет совесть, сознание, что ты всему виной, разве я не прав?

Инди шлепнулся на стул напротив Беллока. Тот наклонился к нему и произнес:

— Ты зол на меня за то, что я вижу тебя насквозь. Но знаешь, мне это нетрудно, ведь мы с тобой схожи.

Уставившись на француза налитыми кровью глазами, Инди отрезал:

— Попрошу без оскорблений.

— Посуди сам, — продолжал Беллок. — И для тебя и для меня археология всегда была чем-то вроде религии, и мы оба, без сомнения, часто отклонялись от проторенных путей. Мы с тобой склонны к неожиданностям… авантюрам. Да и методы у нас похожие, хоть ты и не согласишься со мной. В каком-то смысле, я твой двойник. Не так уж много требуется, чтобы ты стал таким же, как я, а. профессор? Немного больше решимости? Способность идти до конца и не гнушаться ничем, даже, скажем, убийством?

Инди молчал. Слова Беллока доходили до него как сквозь туман. Конечно, тот несет чушь, абсолютную чепуху, но произнесенная с французским акцентом, любая белиберда начинает звучать веско и убедительно.

Только не для меня, подумал Инди. Ему речь француза напоминало шипение змеи.

— Ты сомневаешься, Джонс? Но послушай, что привело тебя сюда? Желание добыть Ковчег, я прав? Мечты об антикварных редкостях, исторических реликвиях — ты заражен этим вирусом, жаждой поиска, желанием приобщиться к прошлому. — Беллок усмехнулся, продолжая раскачивать на цепочке часы. — Посмотри хотя бы на эти часы. Дешевка. Пустяк. А закопай их где-нибудь в пустыне на тысячу лет, и они станут бесценными. Люди — вроде тебя и меня — друг другу будут глотки резать из-за них. Конечно, Ковчег— это нечто другое. Тут дело не в выгоде, мы ведь понимаем это, и ты, и я. Но наша ненасытность всегда с нами, мой друг. Это наш общий порок.