Колдунья - Александр Бушков

— Устинья Павловна, — сказала Ольга как могла убедительнее. — Вы, мне представляется, совершенно не подумали об очень простом объяснении. Самом что ни на есть приземленном, ничего общего не имеющим со… всякими ужасами. Дети похожи на родителей, а внуки — на дедушек-бабушек. И этот молодой человек — не более чем внук вашего графа. Титул передается по наследству, да и в том, что он — тоже Казимир, ничего нет удивительного: по всему миру, во многих фамилиях есть излюбленные имена, особенно если принадлежат они предкам известным, чтимым… Вот и здесь мы с таким столкнулись. Фамильное сходство, фамильное имя…

— Мед бы пить твоими устами… Только это не внук, верно тебе говорю. Он самый. Никакой внук не будет так похож, до мельчайшей черточки, да и перстни, весьма непростые, не дались бы ни сыну, ни внуку, уж поверь ты мне на слово. Долго рассказывать… и жутко, иначе бы рассказала… Это он, говорю тебе, тот Казимир. Не знаю уж, как он меня узнал в нынешнем убогом виде, с тех пор не встречались, но что узнал — можно ручаться. Так насмешливо глянул, что не нужно никаких слов…

— Показалось вам, Устинья Павловна, — сказала Ольга.

И подумала не без грусти: началось. Крепка была Бригадирша, до последнего момента пребывала в здравом уме и трезвомыслящем соображении, но пришла и ее пора… Жаль, искренне жаль, старушка всегда была к ней добра и расположена. Грустно-то как…

Старушка смотрела на нее печально и строго.

— Рассердиться бы на тебя, да по справедливости и нельзя — я в твои годы… да и долго потом была такая же, пока гром не грянет, мужик не перекрестится…

Ольга подумала мельком, что Бригадиршу действительно крепко приперло, как выражаются мужики, — будь дела не так плохи, она непременно бы изрекла французскую пословицу, русских от нее в жизни слыхивать не доводилось…

— Ладно, ладно, — сказала Бригадирша, откинувшись на пышные подушки и скорбно поджав губы. — Думай, что тебе угодно: из последнего ума выжила старуха, заговариваться стала, чудится ей средь бела дня всякая чушь… Но ты все ж услужи бедной скорбной умом, принеси икону и все прочее. Руки, чай, не отвалятся, и спина не треснет. Душевно тебя прошу…

— Да, конечно, — сказала Ольга и вышла в коридор.

На нее выжидательно, с немым вопросом уставились все там находившиеся — доктор, добрая дюжина сбежавшейся дворни, лакеи.

Ольга медлила. Говоря по совести, в княжеском имении не было никого (речь идет о господах, конечно), кто относился бы к вере истово. По торжественным дням службы, конечно, отстаивали все, это считалось таким же хорошим тоном, как принимать гостей, давать балы и пользоваться веером. Но этим и ограничивалось, ни малейшего рвения по обычным дням никто не проявлял, к исповеди ходили раз в сто лет, перед сном не молились, так что отец Алексий не мог пожаловаться на тяжкие пастырские труды. Ольга, как и все, не чувствовала в душе порыва каждодневно и регулярно исполнять все, что предписывалось. Икона у нее в комнате, правда, имелась, как у всех, тем и ограничивалось.

Если совсем откровенно, она плохо представляла даже, в каких выражениях просить у священника требуемое старушкой и как с ним держаться…

— Как себя чувствует больная? — спросил доктор Гааке.

— Хорошо, можно сказать, — задумчиво произнесла Ольга. — Разве что заговаривается чуточку…

Понятливо покивав, доктор обошел ее и нырнул в дверь старушкиной спальни. Ольга огляделась. И, высмотрев Ларионовну, игравшую среди горничных Бригадирши роль этакой статс-дамы, вспомнила, что просьбу эту можно без всякого труда переложить на прислугу — для того люди и существуют, чтобы приходить на помощь в случае любых надобностей…

Двинувшись прямо на зевак — перед ней торопливо расступились, — она взяла старуху за острый локоток, отвела в сторонку и вполголоса распорядилась:

— Ларионовна, беги, не мешкая, к отцу Алексию. Барыня требует икону, лампаду, божественные книги… Незамедлительно. Ты уж справишься, я на тебя полагаюсь…

— Настолько уж плоха… — протянула старуха. — При добром здравии ведь и в голову бы не пришло… Лучше поздно, чем никогда, сколько я ей говорила…

— Ступай! — притопнула Ольга.

— Барышня!

К ней протискивалась Дуняшка с каким-то странным лицом, то ли удивленным, то ли перепуганным. Наклонилась к Ольгиному уху и зашептала:

— Дивные дела, господи… Там к вам мальчонка прибежал, от мельника… Изволите выслушать или прогнать прикажете? Не хватало еще, чтоб Сильвестр лез со своими делишками в имение…

— Ну, такие вещи не тебе решать, — сказала Ольга рассеянно, глядя, как Ларионовна прытко удаляется по коридору. С выполнением странной просьбы Бригадирши, таким образом все в порядке. — Где он?

— Где ж ему быть? Чай, не на парадной лестнице. У заднего крыльца мнется. Племянник он мельнику, что ли…

— Пойдем посмотрим, — сказала Ольга.

У заднего крыльца и точно маялся босой крестьянский мальчишка, которого Ольга смутно помнила — где-то доводилось видеть.

— Что случилось? — спросила она холодно.

Мальчишка с видом глупым и старательным произнес, как заученное:

— Помирают, стало быть, Сильвестр Фомич. Совсем плохи, не встают с утра. Так и говорят: конец, мол, пришел. И некому водицы подать, не говоря уж про помощь. Вот Сильвестр Фомич и просят великодушно вашу милость явиться по доброте душевной, хотя б молитовку какую прочитать. Все бросили, в избу заходить не хотят…

Удивительное дело, но в его взгляде Ольге почудилась откровенная неприязнь, решительно идущая вразрез с просьбой и заискивающим тоном…

Думала она недолго. Как-никак была крепко обязана Сильвестру за избавление от разбойников — к тому же, что греха таить, это был удобнейший повод отлучиться из дома и подольше не встречаться с господином камергером…

Не прошло и часа, как она верхом на Абреке въезжала в Кистеневку. Спрашивать избу мельника не пришлось — издали был заметен одинокий домишко, стоявший на отшибе от деревни, едва ли не в полуверсте. И возле него собралась немаленькая толпа, представлявшая собою, если прикинуть, все население Кистеневки, способное ходить самостоятельно. Совсем уж близко никто не подходил — мужики и бабы, старики и дети, старухи, девки и молодые парни сгрудились полукругом саженях в десяти от избенки. Изба выглядела ухоженной, содержавшейся в порядке и заботе (чем выгодно отличалась от иных крестьянских), вот только при ней не было ни единого дворового строеньица: ни хлева, ни конюшни, ни амбара, ни даже собачьей конуры. И огорода не было. Надо полагать, мельник, будучи бобылем, хозяйством не занимался совершенно — а значит, не испытывал в том ни желания, ни потребности.