Богдан Хмельницкий - О Рогова

На другой день стали показываться татарские села. Олешка совсем разохалась и расхворалась:

- Что же ты меня держишь связанной, - говорила она Ахмету, - свой своему поневоле брат, тут мне и убежать-то некуда.

Татарин развязал ей руки.

- Да если бы ты и убежала, потеря мне была бы небольшая, - проговорил он, помолчав. - За тебя никто денег не даст, а еще даром кормить придется.

- Зачем даром, я тебе служить буду, - оправдывалась Олешка, усаживаясь на лошади.

К вечеру они остановились у какой-то речки. Татарин собрал сухой травы и зажег костер. Олешка усердно помогала ему, не обращая никакого внимания на Катрю. Катря совсем недоумевала, что могла придумать ее мамка и на что она надеется, но она была уверена, что Олешка сумеет выпутаться из беды. Поужинали и легли. Катря заметила, что, разрезая мясо, Олешка спрятала нож. Ахмет сегодня поминутно прикладывался к фляжке с горилкой; завтра он будет дома и там неловко пить запрещенный караном напиток. Катрю уложили спать связанной, и Олешка особенно усердно советовала связать ее покрепче. Ахмет скоро уснул, Катря тоже задремала. Ей снилась шумная вечеринка, говор, смех, песни... Вдруг она услышала во сне глухой стон. Она открыла глаза, перед ней стояла Олешка.

- Скорее, скорее, дитятко, - торопила она, - разговаривать некогда... Ремни на руках и на ногах я перерезала, вставай, до рассвета нам надо убраться от сюда подальше.

Катря в испуге вскочила на ноги и в нескольких шагах от себя увидела на земле Ахмета, хрипевшего в предсмертных судорогах.

- Олешка, - сказала она, широко раскрыв глаза, - это ты сделала?

- Так ему собаке и надо! - проворчала старуха совершенно хладнокровно, - только разговаривать теперь некогда. Тебе надо переодеться в его платье.

- Ни за что! - отвечала Катря, посматривая на вонючий тулуп и грязную рубашку.

- Не глупи, дивчина! - сердито прикрикнула на нее мамка. - Делай, что говорю, если не хочешь опять попасть в неволю.

Она проворно сняла с убитого платье и стащила труп в ручей.

- Ну, теперь ложись! - сказала она Катре, - давай твою косу; надо ее обрезать.

Катря послушно повиновалась, длинные волосы змейками рассыпались по земле, и у Олешки невольно рука дрогнула.

- Эх, жалко! - сказала она. - Ну, да ничего, вырастут новые когда-нибудь, а теперь быть тебе мальчиком, моим сыном.

Катря ровно ничего не понимала.

- Куда же мы с тобой денемся? - спрашивала она, снимая с себя платье и надевая татарскую одежду.

- Прежде всего сядем на коней и уберемся отсюда подальше, а когда наткнемся на какой-нибудь аул, конейбросим и пойдем пешком. Будь рада, что у тебя мамка татарка. Я им расскажу с три короба, так за татар и будем слыть, пока нам что-нибудь не подвернется.

- Да, ведь, мы тогда, значит, не попадем домой, - возразила Катря.

- А как нам туда попасть? - отвечала угрюмо Олешка. - Разве мы туда пути знаем? Проклятый татарин кружил, кружил нас по степи, дай Бог и до аула-то какого-нибудь добраться, а там уж как Бог захочет, Его святая воля, избавил нас от плена, поможет и дальше.

Катря не возражала да и притом, где у нее теперь был дом, где родина? "Может быть удастся дать знать Ивашку, мелькнуло у нее в голове, приезжают, ведь, в Крым и русские". Они сели на коней и Катря под татарской шапкой, в татарском тулупе, смуглая, худощавая, с вьющимися волосами, совсем не походила на дивчину.

- Молодец у меня сын! - подсмеивалась Олешка. - Хоть куда! Спасибо Ахмету, что напился вчера горилки да крепко уснул, вот мы с тобой и на воле.

Они пробродили по степи еще сутки, пока наконец вдали увидели аул. Тогда они слезли с коней, пустили их на все четыре стороны и пошли пешком.

В ауле их обступили женщины, дети; все с любопытством разглядывали татарку в русской одежде и татарченка. Олешка горько плакала и рассказывала им о постигших ее несчастьях.

- Двенадцать лет выжила я у урусов, - говорила она, - сын мой был еще маленький, когда взяли нас в плен. Вот и вырастила его на половину русским, даже по-татарски худо говорит. А тут напали на наш хутор татары, я и убежала с ними, бежали долго, как вдруг слышим гонятся за нами урусы. Много их было, перебили наших, я же едва убежала с сыном от второго плена. Вот теперь который уже день по степи бродим. Рады радехоньки, что на ваш аул наткнулись.

Женщины ахали и охали, наперерыв предлагая старухе гостеприимство, а когда вернулись с набега мужчины, Олешка уже обжилась, освоилась и храбро рассказала вторично в кругу татарских начальников свою хитросплетенную историю.

- Чего же ты теперь хочешь? - спросили ее.

- Не гоните меня с сыном из родной земли, - кланялась татарка, помогите мне пробраться в Бахчисарай, а там я уже прокормлюсь.

- Зачем тебе понадобился Бахчисарай? - спрашивала ее потом Катря.

Экая ты недогадливая дивчина! - отвечала Олешка. - Тут в дальнем ауле мы можем десять лет прожить и никакого русского не увидеть, а в Бахчисарай и купцы ездят, и чумаки ходят, и послы приезжают.

Скоро представился случай отправить татарку по ее желанию в Бахчисарай. Там поступила в услужение к богатому мурзе. Он взял и Катрю в число своих слуг.

Татары часто приставали к молодому татарченку и заставляли его есть конину или пить переквашенный кумыс, но Олешка заступалась за него.

- Не взыщите храбрые воины! - говорила она. - Мой сын вырос у урусов и испортился, поживет, попривыкнет.

Ее упрашивали, чтобы она отпустила сына в набег, но она кланялась и говорила:

- Один он у меня, простите глупой старухе, вот умру, тогда и повоюет.

Так им жилось ни худо, ни хорошо, старуха постаралась втереться в милость управителя, и их поместили в особом маленьком домике, там они могли по крайней мере по вечерам отдыхать от гама и шума.

Настал март 1648 года. В Бахчисарае пронеслась весть, что приехали русские послы из Запорожья и остановились в предместье, в доме армянина-купца. У Катри сердце забилось новой надеждой.

- Мамка, - молила она, - сбегай, узнай...

Но сбегать Олешке не пришлось, так как вечером русские сами нагрянули в гости к их господину, мурзе Али. Катря стояла в числе прочих слуг, когда в большую приемную комнату мурзы вошли казацкие послы. Она чуть не упала в обморок при виде Богдана, Тимоша и сопровождавшего их Ивашку, собрала все свои силы, чтобы удержаться на ногах, не крикнуть, не выдать себя. Незаметно подалась она к двери и, очутившись в смежной комнате, где теперь никого не было, опрометью бросилась вон, на двор, перебежала лужайку, садик, еще двор и, наконец, запыхавшаяся, счастливая бросилась на шею к Олешке, хлопотавшей у порога их домика над какими-то только что зазеленевшими кустиками.

- Мамка, мамка!.. - могла только выговорить Катря: - Ивашко! Богдан... казаки!..

Богдан, между тем, упрашивал мурзу Али благосклонно принять казацкие подарки: прекрасного коня, саблю с дорогой рукоятью и серебряную сбрую. Али отнекивался, но видимо был доволен подарками и, наконец, приняв их, спросил: - Чем могу я служить брату моему?

- Великий господин, - проговорил Богдан, - окажи милость твою, помоги нам увидеть светлые очи ханского величества...

- Наш высокий повелитель не совсем здоров, он теперь никого не принимает, - отвечал Али, впрочем, я постараюсь. Сколько времени вы уже ждете?

- Да завтра будет неделя.

- Хорошо, сегодня я буду у хана, а на завтра ждите приема, - важно сказал мурза, отпуская гостей.

Али был любимец хана и зачастую значил при дворе более, чем сам великий визирь. Богдан был уверен, что ходатайство Али принесет желанный успех. Действительно, на другое утро явились послы от мурзы с приказанием в полдень быть во дворце.

- Мурза Али встретит тебя там и проводит к хану; он просил только не забыть захватить с собой подарки для высокого повелителя и для слуг его, прибавил посол.

Катря, между тем не знала на что ей решиться: первой ее мыслью было побежать к послам, открыться им, но это было рискованно, в доме зорко следили за слугами и сейчас бы донесли об этом мурзе; ждать случая, но, ведь, казаки могли уехать... Катрю даже в холод бросило от этого предположения. Однако, судьба сама о ней позаботилась: мурза назначил ее в числе слуг, сопровождавших ее во дворец.

Там, на широком ханском дворе, перед затейливыми дверями, служившими входом в святилище, недоступное взорам простых смертных, мурза Али со своей свитой встретил Богдана, окруженного казаками. Молодцевато посматривал Ивашко на татар; ему и в голову не приходило, что у одного из молодых татарчат, несших опахало, сердце бьется, как птичка в клетке, при взгляде на его рослую коренастую фигуру. У казаков взяли их подарки и понесли впереди всей процессии; наконец, у самого входа в приемную залу их заставили снять обувь и только тогда отворили перед ними двери.

Зала вся блестела золотом и дорогими тканями. В глубине ее возвышался трон хана с мягкими шелковыми подушками, и на нем восседал Ислам-Гирей, весь закутанный в парчу и атлас, покрытый с головы до пят драгоценными украшениями. Над ним держали причудливое опахало громадных размеров, а кругом трона стояло множество слуг в богатых одеждах. По стенам тоже лежали подушки, и на них восседали знатные мурзы, окруженные свитами. Великий визирь стоял по правую руку у трона, ожидая приказаний своего повелителя. Мурза подвел Богдана к трону и, опустившись на колени, проговорил: