Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

— То есть, он представился тебе чужим именем? — вкрадчиво поинтересовался Евстафий Елисеевич.

— Нет! Он… он не Себастьян!

— А он называл себя Себастьяном?

Лизанька насупилась и часто задышала: вот злости никакой на папеньку не хватает! Прекрасно же он все понял, но лезет со своими вопросами…

— Нет, — вынуждена была признать Лизанька. — Он… он дал понять, что…

— Каким же образом?

— Таким! Он мне комплименты говорил! И руку целовал! И замуж позвал!

— Лизавета, — Евстафий Елисеевич закрыл глаза и заставил себя досчитать до десяти. Язва заныла, должно быть, этаким способом выражая сочувствие. — Он за тобой ухаживал, а ты эти ухаживания приняла… и ты сама предложила бежать…

— И что?

— И то, что у тебя нет оснований для развода.

Лизанька не привыкла к отказам.

И к подобным дурацким ситуациям. И уж тем паче не привыкла, чтобы ее, Лизаньку, виноватой делали. А у нее, между прочим, голова болит… и вообще, она себя дурно чувствует… может, супруг новоявленный вовсе травит ее…

Она оттопырила нижнюю губу, как делала в глубоком детстве, когда на эту ее гримасу маменька зело умилялась, и папенька умилялся, и все знакомые, которым случалось с Лизанькой дело иметь, тоже умилялись…

— Как нет? Я… я за между прочим, не в себе была!

— Это когда ж? Когда письмецо писала, побег предлагая? Или когда в храме браком сочеталась? Или в гостинице той? — Евстафий Елисеевич сдвинул портрет государя, за которым обнаружился сейф новейшей конструкции.

— Да! — капризно повторила Лизанька, не уточняя, к чему именно это «да» относится.

Она была не в себе.

И точка.

Из сейфа познаньского воеводы появился белый конверт с упомянутым письмом и кристалл.

— Лизанька, — конверт он положил на стол, а кристалл в пальцах повертел и в сейф вернул, для пущей сохранности. — Дорогая моя, даже если отрешиться от того факта, что королю Миндовгу незачем было сбегать с паном Стесткевичем, а тем более выходить за него замуж…

Лизанька нахмурилась.

— …то королевские ведьмаки способны выявить… или опровергнуть наличие одержимости по почерку…

Евстафий Елисеевич постучал пальцем по конверту.

Ну да, письмо Лизанька писала сама, без помощи духа, но… это же письмо легко в камин отправить. Папенька мог бы разочек инструкцию нарушить за ради родной-то дочери…

— …или по записи, — кристалл Евстафий Елисеевич протянул Лизаньке. — Не скажу, что мне было приятно смотреть это, но… ты права, я должен был убедиться, что тебя не неволили. К слову, это копия. А у Греля — оригинал. И ежели ты вздумаешь добиваться расторжения брака, то сия запись окажется в «Охальнике»… и я, Лизанька, ничего не смогу сделать.

Лизанька нахмурилась.

«Охальника» она не боялась… да кто ему верит-то? Но предусмотрительность супруга неприятно ее поразила. Выходит, он подозревал, что все так обернется?

— И что мне делать? — как можно более жалобно поинтересовалась Лизанька, кристалл возвращая: не собиралась она смотреть его.

— Смириться. И жить с мужем в любви и согласии, как то было заповедано Богами.

В любви и согласии?

Да эта сволочь Лизанькину жизнь порушила! И вообще, какая любовь, когда Лизаньку от одного вида супруга мутит?!

— Нет, — Лизанька топнула ножкой.

— Да, — спокойно ответил Евстафий Елисеевич.

— Папа! Ты же… ты сам говорил, что он человек непорядочный… что в истории темной замешан… что из-за него девица одна повесилась!

Евстафия Елисеевича этакий поворот в биографии зятя отнюдь не радовал, однако он был вынужден признать, что Грель Стесткевич, хоть и был человечишкой подлым, но и в истории той невиновным.

— Сама она повесилась. Ее жених соблазнил и бросил. А Грель, про беременность узнавши, уволить пригрозил… девка и полезла в петлю, решила, что терять ей больше нечего…

Лизанька насупилась.

— А если…

— Она сама сказала.

И разговор этот был неприятен, как, впрочем, неприятен и сам зять, которого хотелось взять за шкирку и тряхнуть хорошенечко, а лучше покатым наглым лбом и об угол приложить, исключительно для вразумления…

— А если еще покопать…

— Лизанька, — Евстафий Елисеевич сцепил руки и подпер ими подбородок, точнее дорогая супруга утверждала, что говорить следовало — подбородки, и второй следует убирать диетой. — Чего ты добиваешься? Даже если выяснится, что он преступник, ты развода не получишь. Да, на каторгу спровадишь…

— А если на плаху? — тихо поинтересовалась Лизанька. И торопливо пояснила. — Он… я чувствую, что он нехороший человек… у вас же есть нераскрытые дела и…

— Знаешь, Лизавета, — познаньский воевода повернулся к окну. — В любом ином случае я бы сочувствовал твоему супругу…

Издевается?

И Лизанька, скомкав платочек, бросила его под стол. Все равно она добьется развода!

…спустя две недели она была уже не столь в этом уверена. Мутило Лизаньку не от супруга, но от беременности…

— Ах, дорогая, я так счастлива за тебя! — воскликнула маменька, вытаскивая колоду. — Уверена, твоего ребенка ждет удивительная судьба!

Лизаньку вырвала.

Аккурат на чернявую трефовую даму, которая выпала первой.

…а вам, дорогая, молиться надобно больше, усердней, — сказала сестра милосердия, подсовывая Богуславе молитвенник, обернутый для сохранности плотною бумагой. — Молитва душу облагораживает…

Сестра замолчала, уставившись выпуклыми очами, в которых Богуславе виделось окончание фразы: особенно такую, демоном измученную…

Измученной себя Богуслава не ощущала, скорее уж несправедливо обиженной, но молитвенник взяла: спорить с сестрами-милосердницами себе дороже.

— Спасибо, — сказала она слабым голосом. — Вы так обо мне заботитесь…

— Это мой долг, — сестра слабо улыбнулась. — Но вижу, вы устали… хотите, я сама почитаю?

Больше всего Богуслава хотела, чтобы ее оставили в покое, теперь, когда демон покинул ее тело, это тело казалось таким… ненадежным.

Слабым.

Никчемным и… и пустым. Пустота сидела внутри, и из нее сквозило тьмой, с которой не способны были управиться молитвы. Поначалу она надеялась на них, на свет, которым якобы переполнено каждое божье слово, но то ли Богуслава молилась без должного прилежания, то ли наврали ей про свет, но тьма не уходила. И слова, сколько бы их не было произнесено, не заполняли внутреннюю пустоту.