Собрание сочинений. Том 6. Графиня Рудольштадт. Повести и рассказы - Жорж Санд

никаких мыслей, несогласных с вашими, — ответил Франсуа, весь покраснев от удовольствия, — говорите дальше, дорогая моя Мадлена.

— Хорошо! — сказала она, — я ожидала того, что ты мне сказал, и я уверена, что разгадала то, что тебе подходит. Ну, что же, раз это твоя мысль, то она и моя, и я, может быть, об этом подумала бы и до тебя. Мне хотелось раньше узнать, нравишься ли ты той, о ком я думаю, и мне кажется, что если она еще не влюбилась, то скоро влюбится. Не правда ли, ты тоже так думаешь, и не хочешь ли ты мне сказать, как у вас подвинулись, дела. Ну, что же ты смотришь на меня с таким расстроенным видом! Разве я говорю недостаточно ясно! Но я вижу, что тебе стыдно, и нужно тебе помочь. Так вот, она дулась все утро, это бедное дитя, потому что ты вчера вечером немного подразнил ее словами, и, может быть, она вообразила, что ты ее не любишь. Но я-то прекрасно вижу, что ты ее любишь, а если и журишь ее немного за ее маленькие прихоти, то лишь потому, что сам чуточку ревнуешь ее. Но не нужно на этом останавливаться, Франсуа. Она молода и красива, и это, конечно, опасно; но если она тебя сильно любит, то она станет послушной и благоразумной.

— Я очень хотел бы знать, — сказал с большим огорчением Франсуа, — о ком вы мне говорите, дорогая моя мать; что до меня, я ничего не понимаю.

— Да, правда, — сказала Мадлена, — ты ничего не знаешь? Что же, мне все это приснилось, или ты хочешь из этого сделать от меня тайну?

— Тайну от вас, — сказал Франсуа и взял руку Мадлены; затем он оставил ее руку, чтобы взять кончик ее фартука, который он смял, будто немного сердился, приблизил его к губам, будто хотел поцеловать, и, наконец, оставил так же, как и руку; он почувствовал, будто сейчас заплачет, будто сейчас рассердится, будто у него закружится голова, и все это одно за другим.

— Полно, — удивилась Мадлена, — у тебя горе, дитя мое, это доказательство, что ты влюблен, и дела не идут так, как ты хочешь. Но я тебя уверяю, что у Мариеты доброе сердце, и у нее тоже горе, и если ты ей скажешь открыто, что думаешь, она тебе, в свою очередь, скажет, что думает только о тебе.

Франсуа быстро поднялся и, ни слова не говоря, прошелся немного по двору; затем он вернулся и сказал Мадлене:

— Я очень удивляюсь тому, что у вас на уме, мадам Бланшэ; что касается меня, я никогда об этом и не думал и прекрасно знаю, что мадемуазель Мариета не имеет ни склонности, ни уважения ко мне.

— Полно, полно! — сказала Мадлена, — вот как досада заставляет вас говорить! Разве я не видела, что у тебя были с ней разговоры, ты говорил ей слова, которых я не слыхала, но которые она хорошо слышала, так как краснела от них, как жар в печи. Разве я не вижу, что она каждый день уходит с пастбища и оставляет сторожить свое стадо всякому встречному и поперечному. Наши хлеба страдают от этого немного, хотя бараны ее и выигрывают; но я не хочу ее раздражать и говорить ей про баранов, когда вся голова ее в смятении от любви и дум о замужестве. Это бедное дитя в тех годах, когда плохо берегут свое стадо, а еще хуже свое сердце. Но для нее большое счастие, Франсуа, что вместо того, чтобы влюбиться, как я этого боялась, в одного из тех негодяев, с которыми она могла познакомиться у Северы, она имела настолько разума, что привязалась к тебе. Для меня же большое счастье думать, что, женившись на моей невестке, на которую я смотрю почти как на свою дочь, ты останешься жить со мной, будешь жить в моей семье, и что я смогу, давая вам помещение, работая с вами вместе и воспитывая ваших детей, рассчитаться с тобой за все то добро, которое ты мне сделал. Итак, не разрушай счастья, которое я создаю в моей голове, своими какими-то детскими мыслями. Смотри ясно и излечись от всякой ревности. Если Мариета любит наряжаться, значит, она хочет тебе понравиться. Если она немного ленива за последнее время, значит, она думает слишком много о тебе; а если она иногда говорит со мной несколько резко, значит, она немного рассержена вашими взаимными колкостями и не знает, на ком сорвать сердце. Но доказательством того, что она добра и хочет быть благоразумной, служит то, что она увидала твое благонравие и доброту и хочет иметь тебя мужем.

— Вы добры, дорогая моя мать, — сказал Франсуа очень печально. — Да, это вы добры, так как вы верите в доброту других, и вы в этом обманываетесь. А я вам скажу, что если Мариета и добра тоже, чего я не хочу отрицать, из боязни обидеть ее перед вами, то уж совсем по-иному, чем вы, и потому эта доброта мне ни капельки не нравится. Не говорите же мне больше о ней. Клянусь вам моей честью, моей кровью и моей жизнью, что я в нее влюблен не более, чем в старую Катерину, и если бы она думала обо мне, это было бы несчастием для нее, так как я не отвечал бы ей никак. Не пытайтесь же заставить ее сказать, что она меня любит; вы сделали бы этим большую ошибку и создали бы мне врага. Как раз наоборот: выслушайте то, что она вам скажет сегодня вечером, и не мешайте ее замужеству с Жаном Обаром, на котором она остановилась. Пусть она выходит замуж, как можно скорее, так как ей нехорошо в вашем доме. Ей у вас не нравится, и она не принесет вам радости.

— Жан Обар! — воскликнула Мадлена, — он ей совсем не подходит, он глуп, а у нее чересчур много ума, чтобы подчиниться человеку, у которого его нет.

— Он богат, и она ему не будет подчиняться. Она заставит его плясать по-своему, и это мужчина, который ей подходит. Хотите довериться вашему другу, дорогая моя мать? Вы знаете, что по сию пору я еще никогда вам ничего плохого не советовал. Не мешайте этой девушке уйти, она вас не любит, как должна была бы любить, и совсем вас не оценивает.

— Это горе заставляет тебя так говорить, Франсуа, — сказала Мадлена. Она положила ему руку на голову и немного потрясла ее, будто желая из нее