Не будите Гаурдака - Светлана Багдерина

Не обращая внимания на потрясенного лекаря, царевич спешно подхватил с травы фонарь, бросился на живот и торопливо сунул в подрагивающий еще тоннель руку с оранжевым светильником сиххё.

Где-то глубоко-глубоко в непроглядной тьме нечто большое, грязное и неуклюжее завозилось, пыхтя, на краткий миг, и пропало — в боковом ходу, подумал Иван.

— Ч-чем ты в него б-бросил? — пристукивая зубами с риском откусить себе если не язык, то губу, хрипло проговорил сзади Друстан.

Иванушка задумался.

— По-моему, это был кувшин.

— Н-не знал, что простой кувшин может так п-повлиять на местное чудище… Жаль, что на п-переправе у нас не было таких к-кувшинов… и п-побольше…

— Не простой, — покачал головой царевич. — Там что-то было. Какая-то жидкость. Чай, наверное. Или… морс?.. Я не понял… Он так вонял, не в обиду хозяевам будет сказано, что попробовать его я не решился.

— И правильно сделал, — услышали люди за спиной женский голос. — Это был сок фонарного дерева. Чтобы поливать твой фонарь. Чтобы не погас. Его не пьют. Если только не хотят провести несколько дней с оранжевой светящейся кожей и больным желудком.

Лукоморец обернулся и увидел Боанн.

— Что вы там разглядываете? — приподняв вышитый подол длинного серого платья, она сделала шаг по мокрой от росы траве.

— Какая-то дыра, — виновато улыбаясь, проговорил лукоморец. — Образовалась.

— Дыра? — забеспокоилась женщина, и последние несколько метров преодолела вприпрыжку. — Дыра?.. Гайново седалище…

Даже в почти полной темноте лесного полога было видно, как она побледнела.

— Что случилось? — встревожился Друстан и зашарил глазами по сторонам — то ли отыскивая новые следы пребывания чудища, то ли пути к отступлению.

— Когтерыл… — словно не веря своим собственным словам, проговорила Боанн. — Это ход когтерыла.

— Это плохо? — нервно отступая к дороге, спросил лекарь.

— Это… непонятно. И, наверное, плохо, — пасмурно кивнула она, рассеяно откидывая с лица длинные серебристые пряди волос. — На этой стороне Широкой их не было никогда. Они не ходят там, где корни деревьев. Обычно.

— Да? — глубокомысленно произнес Иванушка, чувствуя, что от него ожидается какая-то реакция.

— Да, — коротко кивнула сиххё. — Надо немедленно рассказать Дагде. И Амергину. И Арнегунд. Я, конечно, не хочу никого пугать…

Никого пугать и не потребовалось: все испугались абсолютно самостоятельно.

Едва поднятый с постели заспанный Дагда поднял, что ему пытаются объяснить наперебой двое людей и женщина из Рудного, он вскочил и, наспех одевшись, стрелой вылетел из дома — будить королеву, которая послала разбудить командира воинов Кримтана и Аеда, который, в свою очередь, захотел посоветоваться с Амергином, который не мог обойтись без поддержки брата, Фиртая…

Когда процесс взаимных побудок дошел до друга Фиртая Ниама, вместе с ними уже не спала вся деревня.

Через пять минут ее жители и гости, как один, вооружившись фонарями и всем, что было хорошо заточено, отправились прочесывать окрестности поселения.

Через час все группы вернулись с докладами.

Кроме норы, так неожиданно и так своевременно обнаруженной Иваном и Друстаном, нашлось еще двенадцать тоннелей, все в разных частях леса, и все в десяти-пятнадцати минутах ходьбы от Тенистого.

Что это могло означать, после событий в Рудном и Полевом объяснять не надо было никому.

Подавленный, угрюмый народ сам по себе, безо всякой команды собрался на деревенской площади, головы и фонари опущены, кулаки и губы стиснуты, а в глазах — растерянность и страх.

— …что будет?..

— …что делать?..

— …зарыть?..

— …нароют новых…

— …лес большой…

— …не укараулишь…

— …будем караулить у этих!..

— …тринадцать…

— …только этим и заниматься…

— …всю жизнь… оставшуюся…

— …драться будем!..

— …нас мало…

— …воины ушли…

— …что будет?..

— …что делать?..

— …что будет?..

Не замеченная в нарастающем потоке отчаяния, к помосту от своего дома прошла в сопровождении старейшин обеих деревень Арнегунд.

— Сиххё, — облизав искусанные до крови губы сухим языком, произнесла она негромко, и гомон медленно стих.

Установившуюся мертвую тишину нарушал теперь лишь шум ветра в высокой листве, похожий на плеск прибоя, да резкие, словно злорадные крики ночных птиц.

— Мы посоветовались с уважаемым старейшиной Тенистого Дагдой и премудрым старейшиной Рудного Аедом, и решили, — без дальнейших вступлений и околичностей начала говорить королева, в волнении сжимая и разжимая пальцы на невысоких резных перилах, ограждающих такой же приземистый компактный помост. — Мы должны уйти. До Плеса через лес три дня пешего пути. В телегах быстрее. Чтобы предупредить их, мы отправим вперед гонца… двух. А сами соберем все, что понадобится нам в дороге, и со всей возможной скоростью выступим вслед.

Возражений, к удивлению Иванушки, было немного.

Несколько разочарованных выкриков из толпы, пара воинственных призывов, тройка упреков в малодушии — и сиххё разошлись по домам, паковать вещи и провиант, запрягать и седлать единорогов, и разбивать и корежить все, что не могло уйти или уехать вместе с хозяевами: оставлять любимое, привычное, родное, нажитое не то, что годами — поколениями мерзким кровожадным гайнам не хотел никто.

Видя, что все расходятся, и ни сказать, ни сделать тут больше нечего, Иванушка заторопился под фонарное дерево — туда, где с жалким, удрученным личиком, закутавшись по самые брови в подаренную Арнегунд огромную шаль с красными кистями, застыла рядом с друидом заморская принцесса.

Интересно, что имел в виду знахарь, когда сказал, что у него уже была жена?.. Может, это была какая-то гвентянская шутка? Ведь говорят же, что в Гвенте существует особое чувство юмора, другим обитателям Белого Света непонятное и неподвластное?.. Если бы у меня была жена, я бы запомнил, такое не забывается… Ведь нет же у меня склероза мыслей? Или есть?

Иванушка быстро пробежался по детству, отрочеству, юности…

Да вроде, нет…

Что было — всё помню… Семья — мама, отец, братья, жена Василия… Всё.

Да что я, с ума сошел, что ли, право слово!..

Ладно, чего морочить себе голову.

Пошутил — и забыли.

Странный он какой-то, этот гвентянский знахарь, хоть и хороший, кажется…

— Эссельте, любовь моя!..

Друстан кинул убийственный взгляд на удаляющегося царевича, стиснул зубы, зябко поднял воротник и заторопился к дому, где приютили его раненых.