Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Я пришла в величайшее смущение! Эти самые слова были сказаны мной за день перед тем вечером в одном доме, которого не назову я, сказаны при трех других особах, которых я также не назову. Вот почему я пришла в смущение и была в порядочном замешательстве. Я всегда замечала, однако, что император имел удивительный дар оскорбляться только тогда, когда имел охоту и свободное время наказать; вообще же мое мнение не значило для него ничего. Он только сказал мне с выражением важным, но дружеским:

— Они таковы не все.

Императрица-мать, которая не всегда легко могла следовать за разговорами на французском, поняла, однако, глядя на выразительное лицо своего сына, что между нами происходит какой-то спор.

— Нет, — вмешалась она, — Жюно может не бояться, что мы забудем его! По крайней мере, я никогда не забуду, как он пришел ко мне в слезах и сказал, целуя мне руки, что вы в тюрьме. Он хотел спасти вас или умереть вместе с вами. О, в тот день я полюбила Жюно как своего шестого сына.

— Да, — сказал император, — Жюно верный и прямодушный друг. И славный малый! Прощайте, госпожа Жюно! Прощайте.

Он сделал мне знак рукой, улыбнулся дружески и вошел в свой кабинет. Но, еще не выйдя за дверь, он остановился опять, взглянул на меня, когда я кланялась, и прибавил:

— А знаете ли, госпожа Жюно, что лиссабонский двор сделал из вас настоящую придворную даму?..

— Хорошо же вы знаете их, — заметила императрица Жозефина с досадой. — Неужели госпожа Жюно должна непременно усаживаться на пол, как придворные дамы принцессы Бразильской, и еще на пол, худо натертый?!

Возвратившись домой, я размышляла об этом разговоре, или скорее об этой сцене, и мне пришло в голову все, что уже несколько дней говорили друзья мои. Глухо шептали, что Жюно станет парижским губернатором. Рассказывали также о близкой войне; но политические новости казались тогда столь сомнительными и о них рассуждали так тихо, что за достоверность можно было ручаться только, когда они переставали быть тайной. Говорили, что во время Аустерлицкого похода волнения в Париже остались бы незаметными, если б городом управлял Жюно. Император хорошо знал его мужество и верность, и такой выбор в самом деле был бы приличен на время отсутствия в столице императора.

Глава XX. Жюно — парижский губернатор

Через несколько дней после этого разговора я проводила вечер у одного из моих друзей, когда за мной приехали туда и сказали, что Жюно возвратился. Погода была прекрасная, и я тотчас пошла пешком, потому что уже отправила карету. На улице Шуазель я встретила моего мужа: он так хотел видеть меня, что уже сел в карету, чтобы ехать за мной. Жюно сразу сказал, что не имеет понятия, для чего его вызвали. Я передала ему немногие слова, слышанные мной от генерала Бертрана, и мы заключили, что бояться этого возвращения нечего.

На другой день Жюно поехал в Тюильри; император принял его с самым искренним радушием.

— Ах, — сказал мне муж, возвратившись, — можно ли не отдать своей жизни за такого человека?

Слухов носилось тогда много, и каждый составлял свои. Принц Луи был признан королем Голландии 5 июня в силу договора, заключенного между Францией и Батавской республикой; следовательно, он перестал быть парижским губернатором; с другой стороны, ходили слухи, как уже я сказала, о близкой войне. Таким образом, место губернатора следовало занять человеку, преданному Наполеону и способному стать для него и для парижан верным хранителем на случай отсутствия императора.

— Ничем другим не мог бы император так наградить меня! — сказал Жюно, передавая свой разговор об этом с принцессой Каролиной. — Быть парижским губернатором — самая высокое желание моего честолюбия.

Но император молчал. Он обходился с Жюно как нельзя лучше, но не говорил, зачем вызвал его из Пармы, где Жюно был еще нужен. При всякой встрече с ним он лишь подробно расспрашивал его об этом небольшом уголке Италии.

Незадолго до возвращения Жюно император обозначил свои намерения по поводу дворянства — не тем, что установил кавалерские ордена, но тем, что облек Талейрана достоинством почти феодальным. В июне 1806 года этот человек, которого Наполеон почитал тогда преданным ему и его династии, получил титул князя и герцога Беневентского.

Наконец приезд Жюно объяснился самым блистательным образом — для его друзей и к большой досаде его врагов и завистников: 19 июля 1806 года его назначили парижским губернатором. Объявляя ему это, император сказал, взяв его за руки, следующие замечательные слова:

— Жюно, ты губернатор города, который я хочу сделать величайшим из городов. Я назначил тебя на эту важную должность, потому что знаю тебя, и уверен, что добрые парижане будут больше твоими детьми, нежели подчиненными. Они любят тебя, уважают и, конечно, с удовольствием увидят, что эту должность занимает человек, прощаясь с которым они поднесли ему шпагу с самой замечательной надписью. Мой друг, ты должен заслужить новую.

Император лично назначил Жюно парижским губернатором. Другое приказание, которое последовало дней через десять и стало новым знаком доверенности императора, шло обыкновенным путем, через военное министерство. Это был приказ о командовании первой военной дивизией параллельно с управлением Парижем — единственный пример такого рода. Первая дивизия простиралась тогда за Орлеан, до Блуа или даже Тура.

Через несколько дней после назначения Жюно один из наших искренних друзей, господин Фрошо, приехал ко мне утром. Жюно не было дома. Друг наш сказал мне, что город Париж хочет выразить нам свое расположение в начале новых отношений, и, из благодарности лично мне, за то, что я делала зимой 1803 года, просят выбрать, что мне больше нравится — ожерелье жемчужное или бриллиантовое.

— Мой выбор услышите вы сейчас же: я не желаю ни того, ни другого, — отвечала я.

— Ну почему? Не отказывайтесь до возвращения Жюно. Посоветуйтесь с ним.

— Если вам угодно, я сделаю это, но предупреждаю, что при нем вы будете отбиты с еще большими потерями. Берегитесь, чтобы он не почел этого за оскорбление.

Предвидение мое исполнилось. Когда Жюно возвратился и услышал об этом деле, то отвечал резким отказом.

Фрошо огорчился.

— Очень хорошо, — сказал он, — не будем говорить об этом больше. По крайней мере, госпожа Жюно согласится принять цветы и фарфоровое дежене, прибор для завтрака, в день ее именин, с которыми мы хотим поздравить ее. В этом не может отказать нам ни генерал Жюно, ни она.

В самом деле, это было бы слишком — ведь нам хотели всего лишь изъявить