Королев: факты и мифы - Ярослав Голованов

После утверждения его командиром «Востока», Гагарин был совершенно счастлив, белозубая улыбка не сходила с его лица. Встретив его, Королев довольно хмуро спросил:

– А чему ты, собственно, улыбаешься?

– Не знаю, Сергей Павлович, – задорно ответил Гагарин, – наверное, человек я такой несерьезный...

Королев посмотрел на него строго и ничего не сказал. Уже после приземления Гагарина, по дороге в Куйбышев, вспоминая этот разговор в самолете, радостный Королев воскликнул: «Побольше бы нашей Земле таких „несерьезных“...»

Сейчас, во время инструктажа, который продолжался часа полтора, Гагарин старательно прятал свою веселость, был сосредоточен и внимателен. Никакого волнения, тем более – робости или рассеянности ни Раушенбах, ни Феоктистов в космонавте не почувствовали.

Через много лет Борис Викторович Раушенбах вспоминал:

– Я смотрел на него и умом понимал, что завтра этот парень взбудоражит весь мир. И в то же время в душе никак не мог я окончательно поверить, что завтра произойдет то, чего никогда еще не было, что старший лейтенант, сидящий перед нами, завтра станет символом новой эпохи. Начинаю говорить: «Включите то, не забудьте переключить это», – все нормально, буднично, даже скучновато, а замолкну, и словно какой-то чертик начнет нашептывать: «Чепуха, ничего такого завтра не будет...»

Ракету на старте поставили без замечаний. По готовности «двадцать четыре часа» тоже все шло нормально. В 13.00, еще до инструктажа, приехали Гагарин и Титов, собрались стартовики.

Еще загодя Королев продумал весь этот символический церемониал. Он понимал, что старт Гагарина – это не завершение огромной работы последних лет, а лишь начало ее. И следом пойдут другие старты, и оглядываться будут на этот, первый, смотреть: «А как тогда было?» Он чувствовал, что в поисках этих торжественных форм проводов в космос никто его не поддерживает, а многие просто считают, что СП мудрует или блажит.

– Это очень важно, чтобы космонавт не чувствовал себя пассажиром, которого впопыхах впихнули в купе отходящего поезда, – горячо доказывал Королев.

Нет, церемониал необходим, чтобы все люди почувствовали значительность происходящего, оглянулись на работу, которую сделали. Он должен быть торжественным, как армейская присяга, и человечным, как та минута, когда надо присесть перед дальней дорогой.

После встречи со стартовой командой Гагарин и Титов обедали вместе с Каманиным, пробовали «космическую пищу» в тюбиках: пюре щавелевое с мясом, мясной паштет, шоколадный соус. Каманин понимал, что калорий там много, но вкус любой еды лучше всего познаешь, когда ее кусаешь и жуешь, а это была какая-то сытная, питательная замазка.

Потом была эта встреча с Раушенбахом и Феоктистовым. Гагарин так и не понял, что это было: лекция? Экзамен? Сеанс психотерапии?

Ближе к вечеру Каманин с космонавтами по минутам расписывали завтрашнее утро – подъем, зарядка, туалет, завтрак, медосмотр, облачение в скафандр, проверка скафандра, выезд на старт, проводы. До этого они жили на «нулевке» – «площадке О», где была приличная гостиница, а на эту последнюю ночь перед стартом их перевели на «двойку» – поближе к ракете, поселили в бывшем домике покойного Неделина. Они еще составляли свое расписание, когда в домике неожиданно появился Королев. О деле – ни слова. Ни о чем не расспрашивал, шутил довольно неуклюже:

– Через пять лет можно будет по профсоюзным путевкам в космос летать...

Гагарин и Титов смеялись. Королев тоже улыбался, разглядывая их будто впервые, очень внимательно, пристально. Потом взглянул на часы и ушел так же быстро, как появился.

Специальная группа медиков во главе с Иваном Тимофеевичем Акулиничевым наклеила на Юрия и Германа датчики, а в 22.00 они уже были в постелях.

Яздовский по секрету поставил на их матрацах тензодатчики: ему было интересно, будут ли они волноваться, ворочаться во сне, и усадил инженера Ивана Степановича Шадринцева и психолога Федора Дмитриевича Горбова следить за показаниями этих датчиков. И Юрий, и Герман спали совершенно спокойно. В ту предстартовую ночь в домике дежурили Евгений Анатольевич Карпов, врач Андрей Викторович Никитин и офицер госбезопасности, отвечающий за сохранность космонавтов. Часто заходил Каманин.

Была уже глухая ночь, когда сидящий у стола с медицинской аппаратурой Карпов увидел, как в домике Королева зажегся свет, – зажегся и не погас, и Карпов понял, что Главный не спит, и подумал, что врач нужен не вот этим двум здоровякам, которых он стережет и сдувает с них пылинки, а вот тому очень уставшему человеку. Через много лет Мстислав Всеволодович Келдыш тоже подтвердит: всю ночь перед стартом Гагарина Королев не спал.

После всех комиссий, техсоветов, телефонных звонков, рапортов, которые он выслушивал, и приказов, которые отдавал, после всех этих последних дней, переполненных тысячами забот, окружавших его со всех сторон, с каждым часом все теснее вокруг него сжимавшихся, теснивших его и уплотнявшихся в один монолит Главной Заботы, после этих ночей беспокойного сна: спал он урывками, – оставалось прожить всего несколько часов в таком напряжении. И подобно тому, как для узника самыми долгими бывают последние дни многолетнего заточения, эти последние часы были для Сергея Павловича самыми трудными.

Королев взял журнал «Москва», начал читать, понял, что не понимает и не помнит прочитанного, вызвал машину и пошел проведать космонавтов. Он волновался за Гагарина несравнимо больше, чем сам Гагарин волновался за себя. Накануне вдруг сказал Каманину:

– ...Ведь человек летит... Ведь я его знаю давно. Привык. Он мне, как сын.

Каманина поразили не сами слова, а интонация Главного конструктора, – столько в них было тепла и сердечности. Он не мог припомнить, чтобы Королев, человек чрезвычайно скупой на проявление каких-либо эмоций, когда-нибудь, с кем-нибудь говорил таким тоном.

Удостоверившись теперь, что Юра и Герман спокойно спят, Королев уехал на стартовую. Было около трех часов ночи.

Обычно ему не требовалось даже выслушивать доклады дежурных испытателей. Уже по тому, как двигались люди, по ритму всей работы он мог сразу понять, как идут дела. Наверное, ехать не стоило. Он верил в «эффект присутствия», ведь недаром же, кроме общепринятого «СП», на космодроме было у него и еще одно, менее распространенное прозвище: «Скорпион-4».

Специальные службы, отвечающие за сохранение тайн Тюратама, в усердии своем были неистощимы. Никак не укладывалось в их голове, что невозможно сохранить в секрете то, о чем знают тысячи человек, и спрятать то, что измеряется сотнями километров, не могли поверить, что тайны остались в XVIII веке, когда визирь насыпал в бокал шаха яд из перстня или одинокий пират закапывал под дубом драгоценный ларец и никто об этом не знал. Установка по секретности была примитивнейшая; да, в космос летаем, но откуда – никто не должен знать. Эти же «теоретики госбезопасности» привели нас к великому конфузу, назвав космодром Байконуром. Дело в том, что, когда всем уже было ясно, что космодром находится в Казахстане, «врага» решено было «запутать». Километрах в четырехстах севернее Тюратама существовал маленький городишко Байконур, имя которого и дали космодрому. Настоящие байконурцы некоторое время извлекали из этого камуфляжа немалую выгоду, рассылая на бланках своего города различные просьбы и требования и получая сверх всяких лимитов трубы, цемент, лес и прочие дефициты, пока их не окоротили. Рассказывали, что собирались чуть ли не судить местных представителей советской власти за «обман», но они доказали, что никакого обмана нет, – они и в самом деле живут в Байконуре, а о космических стартах ни в одной из бумаг не упоминали. И если уж говорить об обмане, то обман был, конечно, но не с их стороны...

Однако мудрым секретчикам одной географической маскировки показалось мало. При всякой опасности обнаружения огромный полигон – десятки тысяч людей – должен был, подобно загнанному зайцу, прятаться в норку и прижимать уши. Если в поезде Москва-Ташкент находился иностранец (что, надо признаться, бывало очень редко, поскольку избалованный кондиционерами иностранец не выдерживал такого путешествия ни зимой, ни тем более летом и предпочитал поезду самолет), полигон должен был замереть по команде «Скорпион-1». Команда «Скорпион-2» означала пролет самолета-разведчика на нашей южной границе, а «Скорпион-3» – прохождение американского спутника-шпиона. При появлении Главного конструктора в МИКе или на стартовой площадке космодромные шутники отдавали команду «Скорпион-4». В отличие от других «Скорпионов» она вызывала действие противоположное: активность работающих повышалась, а всевозможные праздные созерцатели мгновенно испарялись.

Но сегодня никого подгонять не требовалось. Обстановку на космодроме хорошо передал Раушенбах во время одной из наших бесед в апреле 1973 года.