У каждого свой путь - Любовь Рябикина

Она села на постели, натянув полы халата на круглые коленки. Заплаканными глазами поглядела на них. Спросила, переводя взгляд с лица на лицо:

— Что с вами случилось? Вы же в Чечне были человечнее! Я не раз видела, как вы боевиков раненых перевязывали! А тут, в Москве, вы готовы убить уже убитого…

Оленин признался:

— Он тебе много горя принес, вот мы и…

Она яростно крикнула:

— Со своими делами, я справляюсь сама! И никто не вытравит из памяти, что мы до шестнадцати лет дружили. Я помню, как он выволок меня из вьюна. Сам еле отдышался… Как бежали по малину, а навстречу гадюка выползла…

Голос Горева от дверей добавил:

— Ты чуть не наступила. Взвизгнула. Я в нее ведерком запустил, тебя за руку схватил и бежать… Я тоже помню, Марина…

Спецы обернулись, образуя коридор. Ахмад стоял в дверном проеме и смотрел на женщину. Она слезла с постели и шагнула к нему. Встала напротив, почти касаясь его тела. Вгляделась в серые глаза сквозь текущие по щекам слезы:

— Как хорошо, что ты не ушел… Нам есть что вспомнить…

Они стояли и, не отрываясь, смотрели друг на друга. Оба с покрасневшими от слез глазами. Оба красивые, еще молодые. Николай попросил:

— Мы можем поговорить один на один? Я должен кое-что сказать тебе…

Спецназовцы ретировались. Теперь они все поняли. Прошлое связывало этих двоих настолько прочными нитями, что даже предательство одного не смогло заставить второго вырвать его из памяти. Марина потянула его за руку в комнату и прикрыла дверь:

— Проходи, садись. Ты уже спал здесь…

Горев рассказал о случайной встрече в поезде и о том, что произошло между ним и попутчицей. Он ничего не скрыл. Устало попросил:

— На телеграмме будут слова «для Николая». Я знаю, что она сдержит слово. Чувствую. В ней было что-то от тебя. Ее зовут Ольга. Если к тому времени буду жив, сообщи пожалуйста. Я оставлю тебе деньги. Все равно не истратил. Много. В тюрьме они ни к чему. Знаю и верю, что ты сможешь выяснить ее адрес. Отправь для ребенка. Правды обо мне ей не говори…

Маринка взяла его руки в свои и грустно улыбнулась:

— Я буду очень рада за тебя, Колюнь, если на земле останется живой человечек. Твое дитя. Обещаю — сделаю все, что смогу.

Все спали, когда Марина осторожно встала и прокралась на кухню. Николай спал в ее комнате, на ее постели, а она всего в метре от него, на разобранном кресле. Он пытался отказаться, но она настояла на своем. Сон не шел, несмотря на усталость. Она вновь и вновь прокручивала в голове слова Николая. Ей так не хотелось, чтоб он умер, но как заставить его жить, она не знала. Не включая свет, налила из чайника холодной заварки, напилась и встала у окна, обхватив себя руками за оголенные плечи. Ночная сорочка доставала до середины икр. Она смотрела на ночной город с тоской. Видела и не видела, как пролетают по проспекту редкие машины. На кухню проскользнул Леонтий Швец. Посмотрел на не реагирующую женщину и прошептал:

— Марин, не спится? — Она резко обернулась и он заметил в призрачном свете блеснувшие полоски на щеках. Подошел ближе: — Снова плачешь? Неужели нельзя его спасти, чтоб так не мучиться? С твоим сегодняшним положением… Скажи, что он детей тебе спас. Ну еще что придумай! А хочешь мы что-то организуем? Согласятся мужики, уговорю!

Она покачала головой:

— Я предлагала, он не хочет. Николай приговорил себя сам и не отступит.

— А тебе каково? Он подумал?

Маринка устало прошептала:

— Я не в счет, Леонтий. Я его понимаю. У него душа болит. Разве он не мог бы уйти, плевав на данное мне и генералу слово? Мог бы, причем легко. За ним следить никого не посылали. Денег у него полно. Но жить с болью он не может, потому и вернулся, чтоб выстрел оборвал жизнь. Выстрел по приговору…

Швец немного помолчал, потом задумчиво сказал, встав рядом:

— В таком случае, он сильный мужик…

Она попросила:

— Леонтий, поговори с ним днем, когда меня завтра не будет. О чем-нибудь, ты ведь тоже из деревни. Только войны не касайся. У Колюни мысли черные в голове роятся. Отвлеки его. Я завтра после обеда приеду пораньше, в церковь его уведу. Сыграешь снова меня? Надо хвост за собой увести. Эти суки уже по-наглому следить стали. Проучить бы? Да вот как, пока не придумала…

Швец предложил:

— Да сыграть-то не трудно. А проучить… Увести за город, остановиться, где поглуше. Сделать вид, что ушли по тропе. Обойти и отметелить, чтоб не повадно следить было.

— Это слишком просто. Боюсь, они на это и рассчитывают. Уж больно нагло действуют. Надеются, что мы сорвемся… Вот что, ты Колюне расскажи, что следят за мной, а мне пока не до шпионов, но хочу хитро проучить. Может, он что подскажет? Так и говори. Главное, отвлечь от мыслей черных. Плохо ему, ой, как плохо… Ладно, пошли спать…

Утро началось с манной каши с маслом, кофе и бутербродов с колбасой и сыром. Кое-кто из мужиков заворчал и отказался от каши, но увидев с каким аппетитом Бутримов, Оленин, Мухаметшин, Горев и Марина уплетают еду, переглянулись и решились попробовать. Через пару минут у всех за столом только ложки весело постукивали. Марина тихо распорядилась:

— В квартире остаются Швец и Бутримов, остальные со мной.

Оленин не стал спорить, хотя график дежурств был «сломан» распоряжением. Младший сержант почувствовал, что женщине это необходимо.

Степанова подошла к своему кабинету и впервые увидела возле двери всего около десятка человек. Зато возле дверей других депутатов теперь стояли люди. Она договорилась с юристом и секретарем, что уйдет раньше. Те согласились. Игнат проворчал:

— У нас сегодня народу мало будет. Депутаты на работу вышли. Вчерашние статьи в газетах им не понравились. Друзяев прошел, с нами не поздоровался демонстративно, даже рыло в сторону отвернул.

Марина заметила, что Капустин обижен и усмехнулась:

— Брось обижаться. Тебе с ним не детей крестить!

К часу возле кабинета никого не было. В коридоре установилась тишина. Марина попрощалась с помощниками и уехала. По дороге попросила Сабиева, сидевшего за рулем «Волги»:

— Клим, заедь в ближайший от дома храм…

Минут через двадцать Степанова разговаривала возле церкви со старым священником. Он как раз собирался запирать церковь, когда она подошла. Попросила принять исповедь у раскаявшегося грешника. Отец Михаил долго вглядывался в ее лицо сквозь очки, а потом спросил:

— Вы Степанова Марина Ивановна или я ошибаюсь?

— Да, я Степанова.

Он чуть поклонился и произнес:

— Со вниманием слежу за вашими выступлениями. Прямо и честно говорите о бедах воинских, о чаяниях народных. Исповеди мы в праздники да по воскресениям принимаем, но вам не откажу. Понимаю, что времени нет. Благое дело делаете. Приходите сегодня в четыре часа. Я вас ждать буду.

— Спасибо, отец Михаил. Придем.

Священник перекрестил ее вслед. Внимательно глядел на стройную фигуру, идущую к воротам и всю залитую солнцем. Марина встала в церковных воротах и трижды перекрестилась, глядя на золотившийся в голубой вышине крест. Окрестные березы, тополя и липы покрылись зелеными клейкими листочками и одуряюще пахли. Многочисленные грачиные, вороньи и галочьи гнезда уже заполнились жильцами. Тут и там из-за краев гнездовищ торчали хвосты насиживающих мамаш.

Леонтий Швец в парике, с тремя охранниками, с тяжелым вздохом влез в машину. Серая иномарка, как приклеенная, шла за ними. Сабиев зло поглядел на преследователей в зеркало заднего вида. Если бы не приказ — «вести себя, как обычно», он бы с удовольствием утопил педаль в полик и заставил этих сук погоняться за собой по переулочкам Таганки, затем остановился в тупике и начистил рожи всем троим оптом. Для бывшего гонщика уйти от преследования не составляло труда, но приказ Марины сдерживал.

Степанова в строгом черном костюме и с платочком на голове, вышла под руку с Николаем Горевым из подъезда. Охрану она с собой не взяла, решительно отметя все уговоры парней. Зеленые, известные всей стране, глаза, вновь спрятали темные очки. Горев был в черном костюме, белой рубашке и галстуке. Зоя Шергун приобрела костюм накануне по просьбе подруги и утром привезла в квартиру Степановой. Она разговаривала с Горевым, хотя разговор не заладился с первых минут. Зоя никогда не симпатизировала Николаю. В отличие от мужа, она винила Ахмада в слепоте Олега. Сам полковник не решился приехать в квартиру Марины, пока там находился Николай, но женщину он не осуждал.

Они легко добрались до церкви. Отец Михаил уже подготовился к исповеди и стоя посреди церкви, молился. Марина представила Николая священнику и мужчины отошли в сторону. Горев встал на колени, тихим голосом принялся рассказывать обо всем, что с ним случилось за долгие годы. Батюшка стоял перед ним с крестом в руках и внимательно слушал, время от времени задавая вопросы.