Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

– Внимание, последствия автомобильной аварии на углу Стремянной до сих пор не устранены…

В который раз растерянно осмотрелся.

Плывучий блеск, текуче-яркие пятна; прочной, твёрдой была лишь чугунная спинка скамьи.

Чувствовал, размышления его не имели выхода, как не имело выхода и само пространство. Искусство отменила бьющая по глазам искусность? Искусность нахраписто-демонстративная, доведённая до комбинаторного автоматизма, что с того? Попробуй-ка достигни этакого пластического богатства хилым своим умом, вообрази и скомпануй из разных, едва ль не враждебных дисперсных форм-содержаний какой-никакой ансамбль, удержи в голове связи между бесчисленными фрагментами, изобрази затем столь затейливое сочетание несочетаемого посредством тушевых линий, проведённых рейсфедером по рейсшине, угольнику, пусть по лекалам. Дудки! Рейсфедеры, циркули, прочие чертёжные принадлежности традиционно оснащали ведомую чувством и умом руку, а здешние пластические фантазии воспринимались поверх чувств и разума, гипнотизировали, словно оцепеневший в гордой неестественно-эффектной позе монстр-культурист, фальшивым напряжением всех своих глянцевитых мускулов; можно ли не ощутить тут никчемность готовальни, потешных её игрушек? – тут порезвился всесильный мозг-инструмент, тогда как приставленный к нему для сотрудничества и даже для руководства зодчий охотно покорялся тишайшему помощнику-властелину, подлаживался к его вкрадчиво-неукротимому норову и скрытным повадкам; какие там поиски, эскизы, – эклектичная вседозволенность не нуждалась в художнических страстях, душевных терзаниях, никто из причастных к созданию этого заражавшего анемией чуда, наверняка, не страдал, никто себе в отчаянии не перерезал горло. Урок не в прок. И никто… Хм, когда всё это было? Гримаса творческой боли исказила скуластый, с глубокими глазницами, лик великого скульптора, – хм, мучительное отсечение лишнего; горка осколков белого мрамора, принесённых в жертву Давиду. Но что отсекалось и отвергалось во имя прохладной пространственной квазискульптуры «Плазы-Рая», которую не охватить взглядом? Новая безотходная технология предъявляла свою, также безотходную, идеологию? Безыдейную, но – всеобщую, с ласковой неумолимостью подавляющую всех и вся иллюзорную идеологию симулякра? Чего ради, однако, анонимным инструментальным разумом в симбиозе с исподволь подавленным им зодчим-подручным демонстрировались вымученно-вычурные умения? Прозрачные намёки на хрестоматийно-знакомые памятники, игривые подмигивания их деталям, досадливо-дешёвые шуточки с их золотыми пропорциями ничуть не помогали вникнуть в умыслы мозга-инструмента, чьё стратегическое могущество не вызывало сомнений.

Не мозг-инструмент, а торопливое, уставшее от собственной торопливости божество, заранее отпустившее зодчим-подручным все творческие грехи?

С какой стати отпустившее? Вроде бы всё сходилось – в угоду безоглядно заспешившему времени?

Часы, однако, стояли.

Тупо посмотрел в витрину-экран турфимы.

«Приглашаем в круиз, приглашаем в круиз на суперлайнере с заходом на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах… вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт».

«Где начинается круиз»?

«На нашем сайте…».

Мажорно взлетели и замерли над пилонами бизнесцентров, универмагов грозди и гирлянды ларьков.

Один ларёк, верхний, с баром «Седьмое небо», красовавшийся на многоэтажном рустованном утёсе, который, гласила реклама, вмещал супермаркет роскоши и был сложен из пухлых, облицованных анодированным аллюминием блоков, будто бы специально для Соснина – чур, не видимость ли инобытия всё-таки перед ним? – скопировал Ласточкино гнездо, чуть пониже романтического замка-ларька, на скальном уступе, росла одинокая стройная колонна с кудрявой коринфскою капителькой из малахита… белоствольная, беззащитная… над бездной. Что ценилось в недюженном пространственном образовании самим творящим мозгом, или, если угодно, симбиозным автором-компоновщиком? – внезапно упавшая тишина поглотила музыку, голоса, Соснин, всё ещё вопросительно озиравший равнодушно-лукавое произведение абстрактного божества, наконец-то нашёл развеселивший его ответ – в ранг хорошего, тонкого вкуса возводилось пародирование безвкусицы. Вот так площадь! Впрочем, сравнение хромало; допустим, языком неразборчивой полистилистики пародировался облик условной исторической площади, при том, что новомодная площадь, пространство безвкусицы и пародии на неё, была без ратуши, без кафедрального собора, и была она, большая-большая, под крышей, вернее, под множеством причудливо пересекающихся щипцовых, вспарушенных и плоских стеклянных крыш, допустим. Однако пластическая усложнённость и спонтанность любого натурально-старого города обуславливались наслоениями лет, из-под них мог лишь тайно светиться исходный план, а разнообразнейшие и, слов нет, соблазнительные для глаз и кошельков чертоги пронумерованных наслаждений, обступавшие, теснясь, площадь, старательно – до натужности – имитировали спонтанность, но не имели шанса набухнуть прошлым, ибо ни на грош не зависели, как казалось, и от запросов настоящего, тщились поскорее над ним подняться. Площадь, чертоги, по сути ничему не наследуя, ничего заранее не отбраковывая, фамильярно выпячивали известные, навскидку выбранные, собранные вместе формы и стилевые эмблемы, лишённые пор, способности что-либо впитывать, сохранять, и, похоже, доведись скороспелым формам-гибридам, формам-эмблемам много пожить на свете, они так и не обрели бы заслуженные трещины и околы, не ощутили бы бега лет. В несокрушимой самонадеянности отблескивали мраморные грани, стёкла, зеркала, судьбы новоявленных гедонистов, осаждавших прилавки лощёного «Рая», этой изобильнейшей площади под стеклянным небом, никак не сцеплялись с дышавшими замогильным холодом откалиброванными камнями: вопреки кипящей многолюдности, площадь казалась всеми и навсегда покинутой уже в миг окончательного её оформления. Каким одиноким почувствовал себя вновь Соснин сейчас и здесь, в раю, каким одиноким! И то правда – умирая, никто и частички души своей не оставлял здесь после себя на одаривающей лишь суетой, пестротой и взрывами опустошающего веселья площади…

Площади, на которой бушует вечная ярмарка.

– Внимание, внимание! Спонсор – транснациональная корпорация программного обеспечения… На эстрадке разбитной толстяк в тельняшке, коротких парусиновых брюках, с носовым платком на голове, завязанным на углах-концах четырьмя узлами; форсируя одесскую интонацию, представлял участников пляжного скетча, которые под аплодисменты с наигранной прытью выскакивали друг за дружкой из-за тряпичной кулиски: Инга Файл, хозяйка увеселительного заведения… Ха-ха-ха, – задастая дебелая блондинка раскланялась. Зиновий Принтер, её партнёр и любовник… – Спарринг-партнёр! – подсказал кто-то из весёлых, находчивых, – х-ха-ха, задохнулась благодарная публика. Поклон, расшаркивания. Ха-ха-ха-ха! – взрывались зрители-слушатели, едва толстяк называл новое имя, – Иван Абрамович Сайт, белоэмигрант, обедневший потомок владельцев пляжа, Бен Хакер, правозащитник, кузен Сайта, Сергей Сервер, племянник Принтера, преуспевающий израильский бизнесмен, Юлий Юзер, его сводный братец, старшеклассник математической школы, возмужавший после ночи откровений в заведении мадам Файл. Савва Блоггер, независимый депутат Государственной Думы, оппозиционер, Григорий Сканер, диссидент-невозвращенец, сотрудник радио «Свобода». Проворный, вооружённый портативным компьютером Юзер, выскочив, прижимая к груди плоский чемоданчик, изловчился сделать кувырок через голову, как-то неловко вышло, изобразил смущение. – Будет перезагрузка, готовьтесь, готовьтесь к перезагрузке, – оповестил Юзер и сделал ручкой, словно вправив себе мозги, и решился повторить кувырок. Ха-ха-ха, за ближайшими столиками покатывались от хохота.

Над чем смеются? Хм, Иван Сайт… сайт… Прочь, прочь…

«Обеспечиваем прозрачность любой компании» – промчалась над головами лазерная рекламка, следом – ещё одна:

«Приглашаем в виртуальное путешествие по Великой Октябрьской Социалистической Революции! Желающие смогут выпить на брудершафт с Лениным, переспать с Крупской, арестовать Дзержинского, подёргать за усы Сталина».

– Кто на «Нормандскую дырку», прошу ко мне, кто на «Нормандскую дырку», спешите ко мне, – выкрикивала в подведённый к губкам на изогнутом стерженьке микрофончик смазливая девица с плакатиком на высокой палке, она поднимала плакатик повыше, чтобы увидели издали; вокруг неё столпились предвкушающие обжоры. – Первый сеанс через десять минут, – девица повторяла приглашение по-французски. Ну да, ту самую, что стояла у дверей «Ontrome», у музыкальной шкатулки, сюда перебросили. Однако не далеко, не далеко. Присмотревшись, потрясённый Соснин сообразил, что и французская кондитерская совсем рядышком, пониженный отсек зальца, примыкавшего к «Плазе…», перекрывали сетчатые своды «под готику», они плавно перетекали…