Первый контакт - Мюррей Лейнстер

Его отказ задержал лечение на неделю. Затем специальное распоряжение президента решило исход дела. Доктору Брейдену приказали предпринять попытку излечения.

Что он и сделал. Он проверил Джона Кингмана на толерантность к эйфорическим медикаментам. Никакой отрицательной реакции. Он проверил его на толерантность к галлюциногенам. Никакой отрицательной реакции. Затем…

Он ввел Джону Кингману в вену смесь веществ. Доза была недостаточной для создания полного эффекта. Брейден собирался сделать еще как минимум один, может быть, два укола, чтобы добиться эйфорического шока. Он не хотел рисковать. Первая доза должна всего лишь улучшить настроение.

А у Джона Кингмана начались ужасные судороги. Брейден имел представление об аллергии и об синергии, но предсказать их не мог. Случается, что людей валит с ног от обычного аспирина. А многие от пенициллина покрываются сыпью. Чистый препарат вызывает один эффект, а в смеси с другими — противоположный. И очень часто — непоправимый. Лекарство, вызывающее эйфорию, оказалось для Джона Кингмана безвредным, как и галлюциноген. Но (виной тому синергия и аллергия или еще что-нибудь) взятые вместе они оказались для него смертельным ядом.

Он находился без сознания в течение трех недель. Два дня бился в судорогах. Кома была глубокой. Четыре раза думали, что он уже умер.

Но через три недели он открыл глаза. Еще через неделю заговорил. С первых же дней казалось, что он в некотором замешательстве. Он перестал заноситься, начал изучать английский, не проявлял никаких симптомов паранойи. Он был совершенно нормален. КИ у него был девяносто, то есть среднего уровня. И он не помнил, кто он такой. Он вообще не помнил ничего из своей жизни до того момента, как проснулся в Мидвилльской психиатрической лечебнице. Абсолютно ничего. Очевидно это было причиной, вернее, стало расплатой за его выздоровление.

Брейден считал, что это было причиной. Он навязывал свое мнение разочарованным ученым, которые хотели теперь попробовать гипноз, «сыворотку правды» или еще что-нибудь, чтобы взломать-таки дверь в сознание Джона Кингмана.

— Мы даже догадаться не можем, что его выбило из колеи, — рассуждал доктор Брейден. — Но он не смог этого перенести и ушел в иллюзии — в безумие. И он жил в своем убежище более полутора веков, а потом его нашли мы. Мы не оставляли его в покое, не давали ему сохранить прекрасные заблуждения о его величии и могуществе. Мы были безжалостны. Мы его допрашивали, пытались обхитрить. В конце концов, мы его едва не отравили! И его заблуждения не вынесли испытания. Он не мог признать, что был не прав, как не мог примириться со своими иллюзиями. У него оставался только один выход — все забыть. Буквально все. И он стал слабоумным. На самом деле его состояние — инфантилизм. Он просто сбежал в детство. Вот почему его КИ составляет всего девяносто. Представляете, какой была эта цифра, когда он был нормальным взрослым существом на своей планете. А сейчас он разумом равен ребенку. Он даже спит в эмбриональной позе! И это — предупреждение. Еще одна попытка влезть к нему в голову — и он сбежит в единственное место, которое ему осталось: в абсолютную пустоту разума неродившегося младенца!

Он представил доказательства. Доказательства были неоспоримыми. В конце концов, хоть и неохотно, Джона Кингмана оставили в покое.

Он и теперь работает в регистратуре Мидвилльской психиатрической лечебницы, потому что там его шестипалые руки не вызывают комментариев. Он очень аккуратен и совершенно счастлив.

Но за ним внимательно наблюдают. Единственный вопрос, на который он еще не может ответить, — это сколько он проживет. Сто шестьдесят два года — это часть его жизни. Но если этого не знать, на вид ему не дашь больше пятидесяти.

СТРАННИК

Murray Leinster • The Wabbler • Astounding Science-Fiction, October 1942 • Перевод А. Евстигнеева

Странник брел к западу с дюжиной собратьев, под сенью ночи и парившей над головой проворной гладкой штуковины. Только звезды светили на небе. Постоянно слышался ужасный рев, исходивший от летательного аппарата. Странник залег в логово, обвив десятифутовым хвостом нижнюю часть туловища, и терпеливо ждал, что же уготовила ему судьба. Грушевидные головы странников были снабжены нелепых размеров тупоконечными рогами, маленькими углублениями вместо глаз и прорезями взамен ртов. Подбородков не было. Хотя они были живыми существами, у них не наблюдалось никакого сходства с людьми, а из чувств самым обыкновенным можно было назвать сдержанную ненависть. Казалось, они явились из металлического ада подобно бесформенным демонам. К ним практически невозможно было проникнуться даже слабейшей привязанностью. А в присутствии людей от них будто веяло плохо скрываемой надеждой на месть.

Странники на долгие часы припали к земле в убежищах. Сильно похолодало, но они ничем не выдавали своего присутствия. Гладкая штука все ревела и ревела. Странники выжидали. Там находились люди, но быстро обнаружить спрятавшихся они не должны были. Тем не менее вдруг появился мужчина. Он очень внимательно осмотрел каждого из них и испытующе ощупал землю там, где они лежали. И они поняли: время пришло.

Человек удалился. Летающий объект слегка накренился вперед и как будто взлетел повыше. Температура воздуха медленно понижалась, но странникам было безразлично. Воздух — не их стихия. Когда уже совсем похолодало, исходивший от штуковины рев внезапно затих. Это произошло крайне неожиданно. Вместо него, как только слух адаптировался к новым частотам, послышались свист и шипение. Это было завывание воздуха, обтекавшего крылья летательного аппарата. Стало немного теплее. Штуковина скользила с выключенными двигателями, постепенно снижаясь.

Странник был четвертым по левую сторону от летательного аппарата. Конечно, он не пошевелился, хотя уже появилось мрачное, мучительное предчувствие. Казалось, братья обменивались последними прощаниями. Безусловно, пришла пора.

Летевшая штука выровнялась перед посадкой. Из ее нижней части выдвинулись опоры. Предчувствие нарастало. А потом осталось только одиннадцать братьев. Там, где лежал двенадцатый, теперь гулял ветер. Потом их стало десять. Потом девять, восемь, семь, шесть…

Странник бросился в темноту. По небу теперь неслись облака. Нигде не было ни одной светящейся точки, но тусклый свет все же пробивался к поверхности. Гибкий хвост странника свернулся в кольцо. Ветер свистел, с трудом огибая его угловатое тело. А тот все катился и катился вниз, хотя круглые отверстия, заменявшие ему глаза, казались совершенно бесстрастными. Свет представлял собой голубоватое сияние, вызываемое фосфоресценцией на гребнях волн. На западе это свечение усиливалось — эффект прибоя.