Кривич - Александр Забусов

— Ничего, пройдет совсем немного времени и окажусь на землях империи, и синее небо над Константинополем будет улыбаться только мне.

— Батька, там ромейского гонца захомутали. Позвизд до тебя послал, сказать!

— Добро, скажи, сейчас приду.

Еще с утра Андрюхин отряд оседлал военную дорогу, соединяющую Гурзуф с Херсонесом. Сотник, переживая за то, что византийцы могут проскочить место выхода славян, без устали гнал подчиненных в гору. Брони и оружие снято и увязано в тюки, каждый воин нес свой тюк на собственном загривке. Отрадно было и то, что горы Крыма, в большинстве своем, не похожи на вершины Памира, но попотеть пришлось изрядно. Выйдя к дороге, отрядные следопыты чуть ли не обнюхали ее и единодушно пришли к мнению о том, что в ближайшей отрезок времени ни один отряд насчитывающий более пятидесяти всадников по этой дороге не проходил, причем в обоих направлениях. Обрадованный Ищенко разослал в обе стороны разведку с приказом определить место засады и возможность бескровного отхода с него после боестолкновения. Сейчас одна из посланных групп, с Позвиздом во главе, умудрилась перехватить чьего-то гонца.

Сильно помятый, но живой, перед Андреем прямо на дороге сидел привалившись спиной к камню у обочины, воин в одежде всадника легкой тагмы, рукавом вытирая кровь из разбитой губы. Простеганный войлочный подклад под кольчугу, зеленого цвета, ниже колен, при падении смягчил удар о землю, способствуя тому, что воин ничего себе не сломал. Сотрясение мозга и порезы на лице, да разбитая ударом кулака губа, на всякий случай, вот и все повреждения.

— Н-ну, гусь лапчатый, и кто ж ты есть у нас такой? — с улыбкой херувима на лице задал вопрос пленнику Андрей.

— Батька, да он не понимает по-нашему.

— Тупой, что ли?

— Не-е, грек он.

— Ну да, ну да. Обшмонали? Что-нибудь нашли при нем?

Воин в возрасте, с развевающимся на свежем ветерке сивым оселедцем, протянул Андрею бумажный свиток.

— Вот цыдуля комита малой тагмы Василия Лактриса к стратигу фемы Климатов Ипатию Колхину. В ней он уведомляет стратига о том, что через два-три дня прибудет в Херсон и передает повеление парфироносного базилевса, держать в готовности большие боевые корабли, для перехода на них в Царьград.

— Свирыня, ты что, по ихнему и читать и говорить можешь?

— Обижаешь, батька, — расплылся в улыбке вой. — Небось запамятовал, я ведь десять годков у прежних базилевсов в этериотах прослужил. Все-таки императорская гвардия не последние люди в государстве. Если б к дому не потянуло, може и по сей день, во дворце охрану нес.

— Хм, так говоришь, через два, три дня?

— Ага.

— Ладно. Позвизд, позаботься о клиенте. Я так понимаю, он нам больше не потребуется, так чего ж его мучить.

Кивнув, Позвизд шагнул к византийцу. Лезвие ножа с мягким шорохом вошло под подбородок пленнику, перерубив сонную артерию, попадая в мозг под углом. Десятник сноровисто отшагнул, прикладывая все усилия чтоб не испачкать одежду, убрал клинок в ножны. Безвольно, мертвое тело свалилось в дорожную пыль.

— Гул, Зловид, сбросьте тело вниз, да так, чтоб с дороги не видно было, — распорядился десятник.

«Значит, как минимум сутки у нас в запасе имеются. Классно! Дело за малым. Найти место, устроить засаду, отбить пленника и уйти в отрыв, — раздумывал Андрей. — Эх, как не хватает сейчас Горбыля. С Сашкой мы бы здесь таких дел наворотили, мама не горюй. Ну, что-ж, за неимением гербовой, пишут на простой. Бог не выдаст, свинья не съест».

К вечеру определились с местом засады. Дорога петляла в скальном проходе, поросшем деревьями и кустами. В версте от него, уходила на юг козья тропа, змеясь по кручам, каменной крошкой и щебнем стелилась под ногами, иногда пропадая в колючих кустах, проползая в шаге от обрыва, вызывая дрожь в коленях от одного взгляда вниз. До самого моря было ох как далеко, но и к морю требовалось не только выйти, а еще и по Андрюхиным прикидкам, совершить марш на юго-восток, расстоянием, ни как не меньше тридцати километров, и то если считать по прямой. Много! Но поделать ничего нельзя. Андрей ориентировался по своим детским воспоминаниям о так понравившейся ему тогда бухте Ласпи, где его отряд ожидали сейчас корабли Рагнара Рыжего. Конечно, можно было послать за подкреплением, но оно могло и не успеть к самой разборке, а любой из бойцов в нынешних условиях был на вес золота.

«Решено, — сделал вывод Ищенко. — Обойдемся своими силами».

Весь следующий день бойцы оборудовали позиции для засады, таскали наверх камни. Десятники, по приказу Андрея промеряли и прикидывали маршрут отхода для своих подразделений. Наконец закончив с приготовлениями, ушли отдыхать, обживая свои позиции.

Утомившийся за день Андрей прилег в своем ПНП — передовом наблюдательном пункте, с которого ему, может быть уже завтра, предстоит вытаскивать молодого княжича в передовые порядки своих бойцов. Прикрыл глаза и расслабил напряжение в мышцах. Сразу накатило в душу что-то вязкое, даже неприятное, тупое и неотвязное, липкими нитями подобралось к сердцу и обволокло его осенним листопадом и дождем. Если бы рядом был его прежний начальник, наставник и друг, подполковник Семибратов, он бы смог объяснить лейтенанту, что это может быть только одно — предчувствие беды. Предчувствие, которое проявляется у каждого, кто воевал, пролил кровь свою и чужую, у кого планка подсознания работает уже совсем в другом, запредельном для понятия обычного, мирного человека режиме. Но Семибратова рядом небыло, да и не могло быть. Друзья тоже далеко, и грусть вошла в душу. Шалишь, нас так просто не взять! Он был молод, иногда горяч, порой несносен для окружающих, а вся жизнь только начиналась, молодому пацану нельзя думать о плохом. Накатили воспоминания о прошлой службе в войсках некогда великой страны, сейчас она казалась ему несбыточной мечтой, ведь он не успел помесить грязь чеченских дорог. Попытался вспомнить что-то хорошее, веселое, шальное.

«Как весело отметил двадцать третье февраля. Танюшка, где ты теперь?»

Вспомнилось старое здание штаба, сборно-щитовой сарай с тонкими перегородками между кабинетами. По случаю Дня защитников Отечества весь личный состав части был усажен на стульях в узком коридоре этого сарая. Подполковник Дьяконов зачитывал праздничный приказ, а его, Андрюху, в это самое время, Танька затащила в пустой класс по боевой подготовки, и они целовались под шум поздравительных аплодисментов, раздававшихся из-за закрытой двери. Андрей в то время был уже далеко не девственник, но напор, с которым тридцатилетняя ефрейтор залезла ему в брюки, привел в состояние аффекта. От нежной женской руки, вцепившейся словно доярка за коровью титьку, Андрюхин инструмент для ювелирной работы стал колом. Женская военная форма всем хороша, но зима на дворе и тонкие колготки, лишние препятствия для любви. Задрав юбку, пока добрался до белоснежных, кружевных трусиков семь потов сошло. Ощутил горячую влагу. Пальцами раздвинул шелк волос, а в коридоре уже происходило вручение грамот.