Адептус Астартес: Омнибус. Том I - Энди Смайли

Он смутно ощущает реакцию своего тела на космическом корабле. Харахил инстинктивно поведал о своем путешествии остальным — беглое описание того, что он пережил. Это требует усилий мысли, не больших чем для поддержания сердцебиения и заполнения легких — истинный поток сознательности.

Границы стираются, стены рушатся, миры и цивилизации низвергаются, — пробормотал Харахил, едва шевеля губами. Его глаза продолжали двигаться, как будто распознавая видения варпа, вызванные в воображении его сверхчувством — или же в бесплодной попытке сделать это.

Мощь Ока Ужаса была всепоглощающей. Библиарий чувствовал, как она с неудержимой силой затягивает его в его сердце водоворота. У Харахила не было ничего, кроме его омута спокойствия в бушующем океане и золотой нити, что разматывалась позади него подобно спасательному тросу, прикрепленному к воину, выброшенному в безвоздушное пространство.

Все быстрее и быстрее он неминуемо притягивался к сокрушительным силам, что бушевали в Оке Ужаса, и хотя Харахил отводил все свои мысли и усилия на борьбу с внутренней волной, не было ничего, что могло бы остановить его падение на дно открывающейся темной преисподней.

Он пытался уплотнить свой трос, превратить его в золотой стержень, что будет удерживать его на месте, но сила Ока Ужаса была слишком велика. Он почувствовал внимание созданий, бывших громаднее любого живого существа, за исключением, пожалуй, самого Императора. Мгновение они смотрели на него так, словно заметили пылинку, упавшую неподалеку. В этот момент Харахил опасался, что одно из этих враждебных сознаний протянет руку и более подробно изучит его омут спокойствия, или же, не раздумывая, сметет его одним ударом, но ощущение прошло, и он остался один, дрейфуя на хлещущем потоке силы варп-шторма.

Ультор был расположен на самом краю этого безумного пейзажа. Харахил знал, что если он хочет узнать больше, ему придется рискнуть жизнью в непредсказуемых ветвях энергии, мечущихся на окраинах Ока Ужаса. Его психический торс, золотая нить его жизни, держал твердо, но у него не было никакой возможности для выбора направления. Его выворачивало наизнанку, крутило вверх-вниз и взад-вперед, он был настолько захвачен бушующими потоками, столь характерными для Ока Ужаса, что уже не знал, как он сможет вернуться назад к остальным.

А затем он увидел одинокую серебряную звезду.

Он точно знал, что она собой представляла, а потому позволил своей душе дотянуться до нее, прицепившись к её свету, как утопающий хватается за спасательный круг, брошенный ему. Едва позволив серебряному лучу упасть на него, Харахил взбодрился, наполненный силой, теплом и чувством принадлежности.

Жар звезды проплавился через кровоточащий хаос, отводя в сторону бури и волны, успокаивая варп вокруг библиария так же, как он успокаивал его хаотичные мысли.

Несмотря на всю тряску Ока Ужаса, маяк оставался подлинным, сильным и непоколебимым даже здесь, вблизи от центра потока пульсирующей энергии. Больше, чем маяк — опора, на которой можно обрести минуту покоя, мост для переправы, крепость, стоящая против безумия и неопределенности.

Астрономикон.

Путеводный Свет.

Душа Императора.

Преграды сметены, за ними обнаружен свет, путь свободен, — с облегчением пробормотал Харахил.

Получив такую возможность по милости света Императора, Харахил сосредоточил свое внимание на поиске мира Ультор, скрытого в ветвях энергии варпа, вытекающей из Ока Ужаса. Он черпал свою психическую силу для обнаружения её очертания внутри варпа также, как демоническая мощь создавала фальшивое судно в реальном пространстве. Подпитываемый светом Астрономикона, Харахил казался рыцарем из серебряного и белого огня, пылающего холодной чистотой своего дела. В руках он держал темно-зеленый клинок, окаймленный бледным пламенем, с крестовиной, выполненной в форме расправленных крыльев в соответствии символу ордена, красующемуся на нагруднике его нематериальной брони. Плащ темно-синего цвета — цвета Библиариуса — свисал с его плеч.

Тем временем на корабле Темных Ангелов тело библиария выпрямилось на стуле, его силовая броня скулила при движении, конечности слегка дрожали, когда его мышцы сокращались. Он снова расслабился, успокоился и сдвинул брови, прерывисто дыша.

Полностью сформировавшись, нематериальное воплощение Харахила вклинилось в разломы варпа, отступая за границы Ока Ужаса. Серебряный свет Астрономикона сверкал по левую сторону его пути.

Время текло, изгибаясь и кружа, протекая и не протекая по отношению к реальному пространству, так что, возможно, прошла доля секунды или тысяча лет, прежде чем Харахил увидел то, что искал. На самой кромке Ока Ужаса стояло огромное сооружение, часть раскрошившейся грани утеса, часть огромной каменной башни, расколотой и заросшей. Ощутимые миазмы распада окружали ветхую конструкцию, темное облако, что пятнало варп и реальную вселенную в равной мере.

Когда облако на мгновение рассеялось, потревоженное каким-то случайным завихрением варпа, Харахил увидел, что рушащаяся монолитная башня сама по себе была незначительной в сравнении с куда большим пространством. Она была не больше чем уборной по сравнению с действительно ужасающим и внушающим благоговение дворцом с тысячами разбитых окон и бессчетным числом провисших и потрескавшихся крыш. Башня Ультора лежала в тени титанического имения, полностью окутанного тьмой и разложением, вытекающими из огромных разломов и дыр, пробитых в конструкции могучего строения. Харахил вздрогнул, ошеломленный чудовищным явлением, но видение прошло, мгновение спустя поглощенное течениями варпа, оставив Ультор стоять подобно костлявому торчащему пальцу, окруженному желтоватым туманом.

Серебряная звезда Астрономикона продолжала светить над его головой.

Он стоит на грани, не там и не здесь, реальный и в то же время нереальный. Отстаиваемый и всё ещё свободный, мир распада, цветущий в мертвом саду. На грани отчаяния и надежды стоит он. Смерть и перерождение, спираль заката, до небытия…

Его слова вызвали реакцию в мире смертных, расплывчатом и далеком.

— Он сходит с ума, — услышал он слова Асмодея. — Или же что-то сводит его!

— Попридержи свой язык и не стреляй, — сказал Саммаил. Капеллан опустил руку на болт-пистолет своего товарища. Досада Асмодея на великого магистра вспыхнула в варпе подобно огненному шлейфу, но была встречена льдом, образовавшимся из непреклонных мыслей Саммаила.

— Не думаю, что твои репутация и звание больше моих, Асмодей. Опусти оружие, брат-капеллан.

Я пересекаю границу, незримую для большинства глаз, и сад вянет вокруг меня, — прошептал Харахил, на которого никто не обращал внимания.

Его гнев затуманился, и Асмодей с неохотой бросил болт-пистолет в сторону Саммаила. Быстро взглянув на него, он снова уставился на Харахила.

Харахил чувствовал грязь Ультора, пытающуюся высосать из него силу. Было достаточно просто перекачивать грубую энергию варпа в гексаграммы-обереги, защищающие его душу от порчи. На звездолете воздух за пределами полушария, образованного защитными знаками, начал заполняться тенями.

Харахил направил свое варп-я ближе к Ультору. Он обнаружил, что не может подойти напрямую к башне, и был вынужден спуститься в огромный заросший сад, что разросся вокруг разрушенных скал на дне огромного обрыва.

Исследуя его, библиарий просеивал через свои мысли то, с чем сталкивался, формируя тени и свет в представлениях своего варп-зрения. Он мог проецировать зрительные образы, но они были лишь плоской карикатурой того, что он ощущал посредством своего варп-я.

Воздух был полон жужжащих мух, а по стволам буйно разросшихся деревьев ползали всевозможные многоногие твари. Они скакали по обвисшим веткам и листьям и рассматривали незванного гостя блестящими фасеточными глазами. Грибковые наросты извергали споры, когда Харахил проходил мимо, в то время как микроорганизмы пожирали все, что медленно разлагалось.

Туман печали оседал каплями на листве подобно слезам потерянных и брошенных. Знойный шелест листьев полнился бормочущими причитаниями о возлюбленном прошлом и растраченных возможностях. Из подножной мульчи торчали камни, призванные опрокидывать беспечных — зазубренные камни, на которых сокрушались амбиции и расшибалась гордость. Низко висящие лозы двигались как змеи, готовые сжать беспечных в тисках жалости к самим себе. Паукообразные насекомые с бледными и раздутыми телами плели сети между древесными ветками, внутри них корчились души проклятых, все больше и больше запутываясь в отчаянной и ненавистной борьбе с ужасными нитями.

Но не всё было таким мрачным. Здесь встречались и яркие ветви, и цветы всех оттенков радуги, скрывающиеся в темноте. Гусеницы с ярким тигровым окрасом резвились среди румяных лепестков и прижавшихся к ним леопардовых коконов, из которых вырывались луковицеобразные мотыльки с крыльями в форме мертвой головы.