Шевалье (Рыцари). Книги 1-3 - Жюльетта Бенцони

class="p1">В мучительную для всех минуту малыш Василий нашел нужным высказать свое мнение о происходящем тому, кого отныне считал своим господином.

– Он скоро умрет, – прошептал он, указывая на фигуру короля, которого перенесли на постель, но еще не сняли ни шлема, ни кольчуги, ни джюпона с лилиями. – А нас сделают пленниками. Ты не думаешь, что нам пора бежать?

– Бежать? – переспросил Рено, позабыв, что должен говорить по-гречески. – Рыцарь никогда не бежит. Тем более перед лицом врага, тем более когда его господин при смерти.

Рено говорил очень тихо, но Людовик расслышал его слова и подозвал к себе. Голос его был очень слаб, и молодой человек опустился на колени, ловя каждое слово. Приблизив свое лицо к иссушенному болезнью, костистому, желтому, как воск, лицу короля, Рено с трудом сдерживал слезы, выступившие у него на глазах, но все-таки не удержался от всхлипа.

– Рано… лить слезы, – проговорил король. – Надеюсь, Господь… даст мне еще сил… подняться. Но надо предупредить королеву… Скажи ей, что она любой ценой должна сохранить Дамьетту… Любыми средствами… Дамьетта – наша единственная опора. Послушайся ребенка… он полон мудрости… и беги!

– Вы хотите, чтобы я сообщил королеве…

– Да, но ни слова о моей болезни! Если мой час пробил, она узнает об этом… Торопись! Оденься в крестьянскую одежду, и ты дойдешь до Дамьетты.

– Повинуюсь Его Величеству! И да сохранит его для нас Господь живым и здоровым!

Переодеть Рено в феллаха не составило труда. Соплеменница мигом придумала, как это сделать. Рено с ее помощью освободился от доспехов, оставив на себе только льняной джюпон, который точь-в-точь походил на одежду местных крестьян – они носили длинные рубахи без воротников, с короткими рукавами. Джюпон был и так не первой свежести, но его еще вываляли в пыли. Длинный кусок полотна стал на голове Рено тюрбаном, и он со своей курчавой бородкой, так как не брился уже много дней, и смуглым лицом стал очень похож на местного жителя. Во всяком случае, так сказали ему товарищи. Священник пожертвовал Рено свои сандалии и, удивившись, до чего изменил его тюрбан, добавил:

– Я поклялся бы, что вы сарацин, сын мой!

– Я тоже, – согласился Людовик, внимательно следивший за переодеванием. – А теперь иди, и да хранит тебя Господь!

Когда село солнце, Рено и Василий были уже довольно далеко от деревни, шагая вдоль реки, но не слишком к ней приближаясь, чтобы обходить стоянки мамелюков, чьи костры раздувал ночной ветер.

Между тем в Дамьетте Маргарита с беспокойством думала о предстоящих родах, которые должны были начаться не сегодня завтра. В ближайшие дни ей станет не до испуганных, потерявших голову женщин, которые привыкли перекладывать на ее плечи груз своих опасений и страхов. Только Герсанда и Эльвира держались спокойно и мужественно. Редкие вести, доходящие до Дамьетты, становились все тревожнее, и сама Маргарита делала все возможное, чтобы не поддаться днем тоске, а ночью кошмарам. Когда однажды утром она почувствовала, что приближаются роды, она попросила покинуть свою спальню всех, кроме шевалье д’Эскейрака.

– Вы должны дать мне клятву, – сказала она, – и выполнить ее. Поклянитесь, что, если сарацины вернут себе Дамьетту, вы отрубите мне голову раньше, чем они доберутся до меня!

– Почему я должен отрубать вам голову? Может быть, хватит удара кинжалом?

– Говорят, что сарацины могут надругаться и над телом мертвой женщины, но не трогают обезглавленный труп.

– Да, я тоже слышал об этом. Признаться, и сам думал об этом. Клянусь своей честью перед лицом Господа, что выполню желание Вашего Величества.

Маргарита поблагодарила его слабой улыбкой, хотела еще что-то сказать, но знакомая резкая боль помешала ей, и она успела только попросить:

– Позовите даму Герсанду! И моих служанок!

Герсанда прибежала в ту же секунду, она была неподалеку и слышала стон, который вырвался у Маргариты. Она выставила д’Эскейрака за дверь и принялась распоряжаться, готовя все к предстоящему нелегкому испытанию. С кровати сняли все простыни и покрывала, оставив лишь самую нижнюю, накрыв ее сложенным во много раз полотном, на которое уложили Маргариту, освободив от одежды. Герсанда приказала закрыть ставни, чтобы жара не проникала в покои, и усадила у изголовья королевы Эделину де Монфор, чтобы та розовой водой освежала лицо королевы. Теперь оставалось только ждать, и целительница надеялась, что роды будут недолгими. Маргарита рожала в шестой раз, и пока все шло благополучно. Но как часто бывает, вмешалось непредвиденное. К полудню небо стало темно-оранжевым от поднявшейся в воздух пыли, задул хамсин, сухой, изнуряюще жаркий ветер, и задул с такой силой, что мачты кораблей и пальмы сгибались, словно тростник. Во дворце торопились закрыть не только двери и окна, но и заткнуть все щели, спасаясь от пыли. Пологом, каким в богатых домах на Востоке завешиваются от насекомых, завесили постель королевы. Но, несмотря на все предосторожности, тончайший слой пыли покрыл все вокруг. В окружении закутанных, словно мусульманки, женщин в душной тесноте полога Маргарита мучилась схватками шесть часов, и они показались ей шестью веками и концом света. Наконец на свет появился крепкий и здоровый мальчик. И как только он издал первый крик, буря, словно по волшебству, стихла. Женщины, затерянные в сердце неведомой страны, которая теперь внушала им непреодолимый страх, увидели в этом знак Божьей милости и возблагодарили Господа не только за благополучное разрешение королевы, но и за покой, который пусть ненадолго, но воцарился в их сердцах.

– Как вы назовете своего сына, сестра моя? – спросила юная графиня Анжуйская, которая пришла в спальню, как только начались роды.

Маргарита с трудом улыбнулась, глядя на пожелтевшее от пыли нежное лицо Беатрисы, – она была счастлива, дав жизнь еще одному сыну, но трепетала и за эту слабую жизнь, и за жизнь его отца.

– Я думаю, что мой дорогой супруг предпочел бы назвать его Жаном, как мы назвали того, кого потеряли так скоро…

Взгляд Маргариты остановился на присланной из Англии книге со стихами Марии Французской, и она добавила со вздохом:

– Но он родился в такое трудное и печальное время, что я хотела бы добавить к Жану еще и имя Тристан[144]…

Она прикрыла глаза, показывая, что хочет отдохнуть после долгих страданий, но из-под сомкнутых ресниц показалась слеза и покатилась по щеке.

Отдохнуть королева не успела. На улицах со стороны порта послышались шум и крики, а вскоре захлопали двери и во дворце. Шевалье д’Эскейрак появился на пороге спальни, собираясь оповестить о городских событиях королеву. А королеве, только-только завершив омовение малыша, служанки принесли новорожденного, и она