Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

понял, что это все игра. Что она просто хороший лицедей, лучше, чем ее отец. А по существу ничем от него не отличается. Но, будучи пожилым, давно утратившим наивность человеком, я пересмотрел свой взгляд на ситуацию и, насколько это было возможно, использовал ее в своих интересах. Дезире использует меня, я же — ее, и оба мы молим Господа о скорейшей кончине Тревора Стоуна. — Он улыбнулся. — Может быть, она и не лучше своего отца, зато красивее и в постели с ней куда забавнее.

* * *

Нельсон Ферраре взглянул на меня мутным взглядом и почесался через ткань халата. В открытую дверь на меня пахнуло застарелыми запахами пота и плохой еды, пропитавшими его квартиру.

— Так ты хочешь, чтобы я присмотрел за этим парнем?

Дэниел Гриффин выглядел жутко испуганным, сам Нельсон еще не успел его напугать, хотя и должен был бы. Напугала его квартира Нельсона.

— Ага. До полуночи. Три сотни баксов.

Он протянул руку, и я вложил в нее банкноты.

Он отступил от двери со словами:

— Заходи, старичок.

Я толкнул Дэниела Гриффина через порог, и тот неверными шагами направился в гостиную.

— Прикрутишь его наручниками к чему-нибудь там при необходимости, Нельсон. А бить не надо. Совсем не надо, ни капельки.

Нельсон зевнул:

— За три-то сотни я ему и завтрак сделаю. Жаль, повар я никудышный.

— Это возмутительно! — воскликнул Гриффин.

— А в полночь пусть отправляется на все четыре стороны, — сказал я Нельсону. — Ну, бывай.

Нельсон повернулся и захлопнул дверь.

Идя по коридору, я сквозь тонкие стены его жилища расслышал слова:

— Здесь ведь у нас разговор короткий, дружок. Тронешь дистанционный пульт — я тебе руку ржавой пилой оттяпаю.

* * *

Обратно в центр я поехал на метро — из гаража на Кембридж-стрит, места ее постоянной дислокации, мне надо было забрать мою машину «порше 1963», отреставрированную тем же образом, что и «фалькон» Джея, — потихоньку, деталь за деталью, и так в течение многих лет, пока машина не приобрела пристойный вид. Через какое-то время я понял, что меня занимает не столько результат, сколько сам процесс реставрации. Как сказал однажды мой отец, указывая на здание, в строительстве которого он принимал участие еще до того, как стал пожарным:

— На все это здание целиком я плевать хотел, но вот видишь этот кирпичик, Патрик? А вот здесь их целый ряд на третьем этаже, видишь? Это я их клал. Я их первый в руки брал. И они меня переживут.

Так и случилось. Труд и его результат всегда переживают того, кто трудился. Это тебе подтвердит любая тень древнеегипетского раба. И вероятно, думал я, опуская крышу своей машины, именно с этим Тревор и не может смириться. Потому что, насколько я разбираюсь в его делах (а разбираюсь я в них очень слабо — ведь они так многочисленны и разнообразны), шансы его получить бессмертие весьма невелики. Не похоже, чтобы он был строителем. Он был покупателем, продавцом, пользователем, но кофейные зерна в Эль-Сальвадоре и доходы, ими приносимые, теряют вещественность, едва этот кофе выпивается, а деньги тратятся.

Какие кирпичи хранят тепло твоих пальцев, Тревор?

Какие возлюбленные хранят в памяти твои черты, вспоминая тебя с радостью и нежностью?

Где твой след на этой планете?

И кто скорбит о твоем уходе?

Никто.

Я держал в бардачке сотовый и позвонил по нему Энджи на сотовый в «краун Виктория». Но она не ответила.

Припарковавшись возле дома и включив сигнализацию, я поднялся наверх, сел и стал ждать.

В последующие два часа я десятки раз набирал ее номер, даже проверял свой телефон, дабы удостовериться, что кнопка звонка нажата. Она была нажата.

Возможно, у нее села батарейка, уговаривал я себя.

Но тогда она воспользовалась бы адаптером, подключив его к зажигалке.

Да, но если ее нет в машине…

Тогда бы она позвонила мне сюда.

Ну, может быть, ей некогда или рядом нет телефона.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, я немного посмотрел «Фокусы», но даже Харпо, охотящийся на женщин на океанском лайнере, ни даже ожидание четырех братьев Маркс, разыгрывающих из себя Мориса Шевалье, чтобы сойти на берег с украденным паспортом певца, не помогли мне сосредоточиться на картине.

Я выключил телевизор и видео и опять набрал номер сотового.

Не отвечает.

И так продолжалось весь день. Не отвечает. Полная тишина — лишь звонки на другом конце, которым вторит звон в моих ушах.

А потом — молчание, громкое, издевательское молчание.

38

Молчание сопровождало весь мой обратный путь к Уиттьер-Плейс для встречи с Дезире в шесть часов.

Энджи была мне не просто коллегой и партнером. И не просто лучшим моим другом. И не просто любовницей. Без сомнения, она была всем вышеназванным — но она являлась для меня и чем-то неизмеримо большим. С той недавней ночи, когда мы с ней занимались любовью, я стал догадываться о том, что связывающее нас чувство — а связывало оно нас давно, возможно, с самых ранних лет, — не только нечто редкое, но и священное. Почти все во мне начиналось и кончалось Энджи.

Без нее, не зная, где она, как она, я не только съеживался до половинных размеров, я превращался в ничто.

Дезире. Дезире скрывается за этим молчанием. Я был в этом совершенно уверен. И, как только я ее увижу, я собирался всадить пулю в ее коленную чашечку и заставить отвечать на мои вопросы.

Но Дезире, шептал мне внутренний голос, очень умна. Помнишь, как однажды выразилась Энджи? «Она ничего не делает просто так». Если за исчезновением Энджи скрывается она, если она где-то задержала, скрутила ее, значит, она хочет использовать ее в качестве разменной монеты, выторговывая себе что-нибудь. Она не станет просто убивать ее. Это ей ничего не даст. Невыгодно.

Я съехал с автострады на эстакаду, ведущую к Сторроу-драйв, и повернул вправо, чтобы, объехав Леверетт-Серкл, очутиться на Уиттьер-Плейс. Но еще до объезда я подрулил к тротуару, приглушил двигатель и минуту-другую размышлял, подсчитывая шансы и риски и одновременно заставляя себя немного отдышаться, утихомирить бурление крови в венах, подумать.

Кельты, шептал голос, вспомни кельтов, Патрик. Они были безумцами. Кровь кипела в их жилах, и в первом веке до новой эры твои предки терроризировали Европу. Потому что эти кровожадные безумцы в боевой раскраске пьянели от битвы. Все боялись кельтов.

И так было до Цезаря. Юлий Цезарь спросил своих воинов: что это болтают