Греховные радости - Пенни Винченци

Джемма постепенно все больше мрачнела, все менее охотно поддерживала разговор; как это ни удивительно, она явно ревновала к Энджи; Макс взглянул на ее сердитое личико и, отчасти из любопытства, отчасти почувствовав раздражение, нарочно принялся с удвоенной энергией ухаживать за Энджи. Потом, где-то в середине ужина, его вдруг охватили угрызения совести, и он положил ладонь на руку Джеммы:

— Ты как, о'кей?

— В порядке, — ответила Джемма. — Просто немного скучно. Только и всего.

— Ну, дорогая, не дуйся. Почаще включайся в общий разговор.

— Честно говоря, мне довольно трудно вставить хоть слово. И я совершенно не понимаю, что такого интересного в том, чтобы продавать квартиры арабам.

— Ты просто плохо слушала. Самое интересное заключалось в том, что этот шейх Чего-То-Там притащил Энджи сто тысяч фунтов наличными в пластиковом пакете, который ему дали в секс-шопе. И почему бы тебе не постараться сменить тему разговора, если тебе так скучно?

— Ну, когда я что-нибудь говорю, похоже, это никому не интересно, — заявила Джемма.

— Чепуха, нам всем очень интересно, — возразил Макс. — Ведь правда же?

— Правда же что? — переспросил Томми, с видимой неохотой отвлекаясь от весьма фривольной беседы с Энджи: они обсуждали длину ее ног.

— Что нам всем интересна Джемма, — пояснил Макс. — А то она себя чувствует немного позабытой.

— Ничего подобного, — раздраженно фыркнула Джемма. — Не говори глупостей, Макс.

— Джемма, малышка вы наша дорогая, конечно же, вы нас интересуете, — проговорил Томми. Его голубые глаза при этом смотрели на нее чуть угрожающе. — Расскажите нам, дорогая, где и как вы в последний раз снимались, а еще лучше в последние несколько раз, а мы посидим и с затаенным дыханием послушаем.

Джемма прямиком угодила в заготовленную для нее ловушку.

— Это было для «Вог», — начала она. — Мы снимали самую последнюю коллекцию Джаспера, и он сам там был, а фотографировал нас Бэйли, и Джаспер сказал, что я там была единственной из всех девушек, которая могла…

Макс изо всех сил старался сосредоточиться на словах Джеммы и не обращать при этом внимания на то, каким игривым взглядом смотрит на нее Томми; но что-то постоянно мешало, отвлекало его — и это что-то была рука Томми, которая медленно ползла вверх по стройному бедру Энджи.

После ужина Энджи заявила, что теперь ее очередь и она их всех поведет к «Трэмпу».

— Мне очень хочется всех вас туда пригласить, там должно быть очень интересно, пожалуйста, не отказывайтесь. А то у меня снова испортится настроение.

— Мы идем, — в унисон ответили Макс и Томми.

Джемма попыталась возразить, что устала и ей больше бы хотелось поехать домой, но Макс сказал, что сильно расстроится, если она не пойдет с ним: он уже предвкушает, как проводит ее потом прямо до дверей ее квартиры и даже дальше.

В «Трэмпе» был настоящий вечер знаменитостей. Здесь была Джекки Коллинз[43] со свитой; среди танцующих упоенно извивались в буги Майкл Кейнс и Роджер Морес; немного позже появились виконт Линлей и Сюзанна Константин в сопровождении массы народа, по большей части легко узнаваемого.

— Я себя тут чувствую замухрышкой, — пожаловалась Энджи. — Утешь меня, Макс.

— Это тебе не грозит нигде и никогда, — засмеялся Макс, — но буду счастлив попытаться тебя утешить. Пойдем потанцуем.

На Энджи было плотно облегающее платье из черного крепа, короткое, с низким вырезом; золотистые волосы были уложены в хорошо продуманном беспорядке. «Она потрясающе выглядит», — подумал Макс. Так он ей и заявил.

— Ой, перестань, Макс. Я тебе в матери гожусь.

— Ничего подобного, — ответил он, — не надо себя так недооценивать.

Макс распустил галстук, выходная рубашка была у него расстегнута до середины груди.

— Ты похож сейчас на одну из своих фотографий, — проговорила Энджи, скользнув ему в объятия.

— Жуть как приятно тебя чувствовать, — сказал Макс, и сказал искренне, не кривя душой. Энджи была в великолепной форме. Ей теперь должно быть… Интересно, сколько же ей сейчас лет, подумал Макс, вдыхая ее запах, ощущая тепло ее тела и почувствовав вдруг, что оно его сладостно, до головокружения волнует. — Что-нибудь около тридцати пяти. Хороший возраст. Сексуальный, чувственный.

Он улыбнулся, глядя с высоты своего роста прямо в ее зеленые глаза.

— О чем думаешь? — с веселой подначкой спросила Энджи.

— О том, насколько ты потрясающе выглядишь.

— Ну, Макс. Может быть, для моего возраста…

— Не «может быть» и не для возраста. А просто потрясающе. Сколько тебе, кстати?

— Мне… — Немного поколебавшись, она с горьковатой усмешкой ответила: — Тридцать семь.

— Потрясающе смотришься, — повторил он в который уже раз. — Честное слово, очень здорово. По-моему, ты просто великолепна.

Он прижал ее к себе — медленно, смакуя каждое мгновение; его давно уже интересовало, что он испытает, ощутив так близко ее тело. Сейчас, когда они вместе плыли в танце и она прижималась к нему, Энджи казалась Максу очень маленькой, очень хрупкой, и это само по себе действовало на него возбуждающе. И очень жаркой. Духи у нее были пряные, крепкие; она улыбалась Максу, глядя на него снизу вверх, весело, беззаботно, даже немного бесшабашно.

— Хорошо здесь, — сказала она.

Диск-жокей поставил «Я не влюблен» — старую, заезженную, сладенькую вещицу.

— Моя любимая, — обрадовалась Энджи.

Макс чувствовал каждое ее движение, она была послушной партнершей, пластичной и гибкой; он принялся тихо и незаметно, но ласково поглаживать ее по спине, по шее, потом опустил руки на ягодицы. Они оказались маленькими, выпуклыми и твердыми; Макс ощутил, как где-то глубоко в нем рождается опасное, горячее желание, как оно начинает словно грызть его изнутри; это был хороший признак, очень хороший. Энджи подняла на него глаза, их взгляды встретились; она смотрела слегка удивленно, испытующе, радостно.

— Энджи, — проговорил Макс, — Энджи, я… — Но тут пластинка закончилась, ритм сменился, возникший было настрой мгновенно пропал. Энджи вдруг вздохнула и произнесла насмешливым тоном, и ему это не понравилось, совсем не понравилось:

— Ладно, Макс, так не пойдет, нельзя слишком дразнить Джемму, она и без того расстроена. — Потом взяла его за руку и подвела назад, к их столику, и у него возникло такое ощущение, будто его окатили ледяной водой; он почувствовал себя одновременно и очень глупым, просто-таки дураком, и совсем молодым, зеленым юнцом из-за того, что позволил себе поддаться настроению, вызванному медленным танцем и… как же ее называют, Томми вечно цитировал ему по этому поводу Ноэла Коуарда, ах да, дешевой музыкой.