Вечная Любовь - Николай Нагорнов

И вдруг стало видно, как по твоему лицу поползли морщины, и глаза стали тусклыми.

"Опустела без тебя Земля... Как мне несколько часов прожить?.." - снова плыла долгая мелодия печального женского голоса сквозь бесконечный дождь в темноте.

Прошло несколько лет, и ты действительно умерла.

Видимо, ты решила взять на себя весь груз этого знания, открывшегося мне лишь сегодня, и унести его с собой, унести с Земли, чтобы он не раздавил меня... Ведь жить с этим грузом нельзя. Кто-то же должен был бы расплатиться за это "строительство городов на Дальнем Востоке", и заплатить своей жизнью за те жизни.

И ты решила заплатить своей, чтобы мне потом не пришлось платить своей...

И как мне теперь вернуть этот долг тебе, навсегда ушедшей?

Только одним - найти тех настоящих Старших, умевших все и знавших все.

Ты оставила меня здесь, на Земле, искать тех настоящих Старших, ушедших с Земли.

А они оставили нам в память о себе каменного Сфинкса, глядящего в даль пустыни...

Наверное, ты думала, это они - гении Суперстены, ведь ты всю жизнь любила их, верила им и мне успела передать это доверие, эту любовь в те недолгие годы, что прожила на Земле рядом со мной.

И вот эта Стена рухнула, и за ней вскрылась тьма и пустота.

Только Сфинкс смотрит в эту пустыню. У него лицо женщины, крылья орла, тело тельца, лапы льва. И он знает:

Все имеет свой смысл, но - не земной, не человеческий, не трехмерный. И жизнь измерять надо не датами "рождение - смерть", а чем-то другим...

Что же я делал все эти годы после твоей смерти?

Незаметно погружался в какой-то липкий гипноз, разлитый в воздухе этой страны, да и всего мира, жалкий гипноз сговора людей-детей, устроивших Праздник Непослушания, - ни за что не признаваться друг другу в провале всего этого их праздника и делать вид изо всех сил, будто праздник продолжается, и устраивать веселые фейерверки с запуском космических кораблей и присуждением всемирных кино-премий, премьерами спектаклей и песен, изобретениями и медицинскими препаратами, будто бы продлевающими их жизнь, о заведомом прекращении которой раньше или позже говорить было никак не допустимо, чтобы не нарушить Правила Игры, за что можно было бы попасть в желтый дом или на допрос к Надзирателям Правил.

И кто мой старик?

Из них же, Надзирателей Правил.

А кто Бабушка (княгиня Мещерская, сказать тебе шепотом, потом полу-шепотом, потом уже молча...)? Старый ребенок, испугавшийся Надзирателей Правил. Милая благовоспитанная гимназистка, учившая меня в детстве своим французским стишкам:

"- Vien, aviette moi..."

"Прилети, моя птичка..."

Гении были всего лишь люди, такие же люди-дети, как ты сама, как все. Они покорили мегаватты и мегатонны, мегагерцы и мегабайты, но покорить мегасмерть они не смогли.

Они только старались подражать настоящим Старшим, умевшим строить пирамиды и воскрешать мертвых, ходить по воде и возноситься в Небо...

Кто из гениев такое умел?

И за это последнего гения, обещавшего бессмертие для всех и не давшего, страшно наказали: заставили после смерти год за годом плавать в стеклянном гробу в формалине, а всех остальных людей-детей построили в очередь на Красной площади и заставили смотреть на того несчастного гения, как он плавает в гробу, чтобы они испугались и поняли.

Конец III части

Часть IV

Эпоха Света

Глава 15

Майя

Серые мартовские сумерки. Стоять и ждать вот здесь, у подножья лестницы парка.

Если бы и не исчезло кольцо, разве всё это не открылось бы раньше или позже? Все равно ведь ты это рассказала бы мне хотя бы перед смертью. Нет ничего тайного, что не стало бы явным... Ничего.

Взад-вперед проходят редкие прохожие. И летит далекая музыка, и поет голос отчаявшегося ангела:

- Невозможно сквозь горечь полынную возвратиться к началу дорог... И не просто уходят любимые, а уходит земля из-под ног...

Сейчас он появиться. Разве нужно убивать его? Нет, конечно... Хватит смертей, этого каскада смертей из года в год, из века в век. Только навести на него эту машинку смерти лишь для того, чтобы он сказал последнюю правду. И больше ничего. Если уж не захочет последней правды, выстрелить ему под ноги, в асфальт, и не более. И никакой вульгарной аффектации...

Вот уже слышен шум подъехавшей машины. Это он?

Выходит высокий человек в черном кожаном плаще, в затемненных зеркальных очках. Поднимается по ступенькам. Движения спокойные и размеренные. Оглядывается.

Странный у него вид... Или этот человек знает всю Последнюю Правду и откроет ее, или надо будет очень долго стрелять в асфальт, чтобы пробить такую невидимую броню, словно надетую на него со всех сторон.

- Поль!

Бельский, не торопясь, поворачивается, всматривается в сумерки. Конечно, это он.

Медленно и даже красиво сделать несколько шагов навстречу с пистолетом в руке. Белый шарф развевается на ветру.

- Это тебе за Истомину!

Но он оценил ситуацию сразу: моментальный, неуловимый для глаз жест, машинка смерти тут же вышиблена из рук, прилетели несколько ловких ударов, от которых асфальт грохнулся в лицо, щелкнула разряженная обойма, упавшая в карман плаща. Зашелестел его плащ, скрипнул песок - видимо, сел на скамейку и откинулся на спинку.

Как бы повернуться на этом асфальте, чтобы поднять лицо и увидеть, что он там собирается делать...

- Вставайте, мой юный друг. Март... Простудиться можно. Вот так. Приведите себя в порядок. Не торопитесь. Нам спешить некуда. У вас хороший вкус - придти на казнь как на праздник. А теперь садитесь рядом. Вашу руку, мой друг. Поль Бельский.

Стоит ли отвечать? Впрочем, какая теперь разница...

- Андрей Орлов.

Сжал руку, дернул вверх, поставил на ноги и усадил рядом.

- Рука болит? Ничего, мой друг. Заживет до свадьбы. Или ты меня опасаешься? Напрасно. Твой поступок достоин уважения. Ты предпочел отчаяние подчинению, а это многого стоит. Но ведь ты понимал, что идешь на убийство. И не думал о последствиях?

- Каких последствиях... Мне бояться нечего. Мне все равно уже теперь.

- Надо же, какой космический пессимизм.

Кажется, его ничем не пробить... Железобетонный человек. При этом с компьютерным быстродействием ума.

- Если бы у меня кто-нибудь спросил о моем последнем желании перед смертью, я бы сказал: "Прочесть Солженицына, чтобы узнать всю правду до конца, хотя бы эта правда меня и убила".

- Можно и такие книги найти, хотя и трудно. Статья "сто девяносто-прим" уголовного кодекса.

- Да что мне этот кодекс... Чей кодекс? Этих "народных смирителей", что телефоны любят прослушивать...

Это же просто дети, объявившие себя взрослыми и осознающими. Лишь злые дети.

- Тогда другое дело. Достанем тебе это. Только террора не устраивай, как прочитаешь. Это пытались делать в нашей стране уже многие. И покушения на генсеков устраивать, и прочее. Получишь политзону в Мордовии. Оттуда не возвращаются нормальными людьми. "И вылил Иван Денисович помои на дорожку, по которой начальство лагерное ходит".