Таинства Египта. Обряды, традиции, ритуалы - Льюис Спенс

Теперь этот миф совершенно точно походит на обряд инициации. Керидвен сначала превращается в собаку. Вергилий в шестой книге «Энеиды», описывая то, что разрешено было открыть об элевсинских таинствах, говорит, что прежде всего его герой, когда жрица вела его к волшебной реке, увидел свору собак, а Плето в своих заметках о пророке Зороастре (Заратуштре) замечает, что в ходе совершения таинств существует обычай представлять неких призраков в виде собак. Собака, по сути, была стражем Подземного царства, и кажется вполне вероятным, что, когда инициируемый должен был войти в эти мрачные пенаты, проходя через мучительный круг необходимых испытаний, собака, возможно, становилась символической частью церемонии. Диодор, говоря о таинствах Исиды, упоминает, что присутствие собак придавало атмосфере особую торжественность, и он даже называет жрецов таинств «собаками», считая, что греки исказили еврейское слово «cohen» – «священник» и сделали из него свое слово «Кипе» – собака[11].

Однако собаку Гвен зовут Дормарт («Ворота печали»), поэтому, судя по всему, животные в британских таинствах несколько напоминали классического Цербера или египетского Анубиса и имели сходное значение – они походили на Л имена Прозерпины, с которым Апулей столкнулся в процессе инициации.

Затем мы видим, как жаждущий пройти инициации обратился в зайца, священного у бриттов животного. Но скорее всего, заяц здесь символизирует робость посвящаемого. Зайца нагоняют и гонят к реке. Главным обрядом в греческих таинствах был обряд очищения, который праздновался на берегу реки. Например, афиняне совершали этот обряд на Илиссе, речке в Аттике (у восточной окраины Афин), чьи берега назывались «мистическими» и чьи воды назывались божественными.

Согласно кельтской легенде, кандидат на инициацию погружается в воду, и здесь жреца, совершающего обряд очищения, символизирует выдра. Затем он превращается в птицу, которую символизируют друиды, а Тейлизин далее говорит нам, что сам не раз превращался в птицу (его противник становится ястребом, что очень напоминает египетскую мифологию). Наконец он превращается в зерно чистейшей пшеницы, смешавшись с кучей таких же зерен, и таким образом приобретает форму, священную для Цереры или Керидвен, которая принимает это зерно в свое лоно, оттуда он и рождается вновь.

Практически нет сомнений в том, что египетские и греческие таинства в той части, где они касаются падения души, были связаны с идеей миграции или метемпсихоза.

Басня, или аллегория, замечает Саллюстий, вещь теологическая до той поры, пока она относится к чистой философии. Когда дело идет о физическом, то она становится поэзией. Но когда происходит «смешение жанров», она становится применимой к обрядам инициации, «поскольку цель всех мистических обрядов – соединение с миром богов». Это я считаю самым важным моментом в нашем понимании таинств, поскольку показывает нам, что их надо понимать как мост между смертным и божественным. О таком мосте косвенно говорится в иудейских мистических писаниях, а также в некоторых мусульманских таинствах: он представляет собой психическую арку, венцом которой является божество, а человек поднимается к нему по ступеням. По крайней мере, так это представляли себе приверженцы каббалы.

Таким образом, в ходе совершения египетских таинств создавалась образная и аллегорическая картина падения и возвышения души. Нам следует думать о драме падения как о демонстрации пути, пройденного душой, от антропоморфного состояния (то есть сходства с человеком) через цикл испытаний до возвращения в первоначальное состояние – от человека до низших форм жизни – червя, змеи, млекопитающего. Сопутствует ли этому движению мыслительный процесс? Наверняка мы этого сказать не можем, но лично я не сомневаюсь, что да. В этом действе, несомненно, присутствовал элемент самоуничижения, выражавшийся в пантомиме. Неофит ползал, как рептилия, затем поднимался на четвереньки, как собака или молодой олень, надевал на себя шкуры животных, пока не завершался аллегорический процесс эволюции и он не поднимался во весь человеческий рост. Такой, вероятно, была основа внешней ритуальной стороны таинств.

Но гораздо более важным были качество и глубина мысли, сопровождавшей эту внешнюю сторону таинств, и магические средства, при помощи которых должно было быть достигнуто освобождение от животных форм. Как я уже говорил, животному положению соответствовало самоуничижение. Нужны ли были при этом еще какие-то обряды и слова? Вот что говорит о греческих таинствах мисс Джейн Харрисон: «Диоген Лаэртский, стремясь прославить Пифагора, сказал, что он был первым, кто начал утверждать, что «душа проходила свой путь по колесу необходимости, время от времени опускаясь до животного». Народ, который видел в змее душу героя, без труда мог сформировать идею метемпсихоза. Этим людям не надо было заимствовать эту идею у египтян, и все же вполне вероятно, что влияние Египта с его развитым культом поклонения животным существовало и способствовало внедрению идеи о священности жизни животного. Чуть ли не церемониальная нежность к животным, проявляемая во время совершения пифагорейских таинств, – скорее египетского, чем греческого происхождения. Идея родства с животными хорошо сочеталась с изысканным и сознательным унижением членов этого братства».

«Ребенком я упал в молоко», – говорил неофит этого братства. Греческий инициированный верил, что он возродится ребенком. Безусловно, это отдаленно напоминало об изменениях в развитии животного, которые находили свое символическое воплощение в египетских обрядах. Мы знаем также, что посвящаемый в культ Диониса (Вакха) «становился» молодым оленем. Кто будет при этом сомневаться, что эти превращения сопровождались изменениями в мыслительном процессе? Восхождение на новую ступень наверняка сопровождалось соответствующими молитвами и заклинаниями.

Но гораздо более важным был мыслительный процесс, сопутствующий обряду восхождения души на новую ступень развития, то есть повествованию о смерти и возрождении Осириса. Очень часто без достаточных на то оснований высказывалось мнение, что обряд таинств включал в себя все связанные с ними торжества и восхваления и что лишь магическая сила обряда могла дать неофитам надежду на соединение с божеством. Это означало бы, что таинства всегда оставались религиозной частью низших культов, «вытанцовыванием» мифа и что они иногда приобретали значения настоящей религиозной мудрости. Свидетельства же Иамблиха, Плутарха и многих других отвергают эту идею, как абсурдную.

Мы вряд ли можем сомневаться в том, что странствия души, то есть Исиды, были всего лишь частью обряда, предшествующей настоящей драме возрождения. Согласно элевсинским таинствам, душа спускалась из планетарного уровня, из тропика Рака, на планету Сатурн, которую Капелла сравнивает с грязной и мутной рекой и символом которой является море, где совершали омовение мистики. Позже появилась идея о том, что душа упала на лунный диск, а уже оттуда на землю, то есть тело человека. На этом этапе нам следует вспомнить миф о богине Баубо – в том виде, как его рассказывает отец Арнобий (христианин), иллюстрируя телесную связь души. Конечно, Арнобий рассказывает этот миф с целью дискредитации таинств, но тем не менее его рассказ полезен для нашего исследования.

Богиня Церера (Деметра) в поисках своей дочери Прозерпины (Персефоны) пришла к границам Элевсина в Аттике. Эта земля была населена людьми, называвшими себя автохтонами, то есть происходящими из земли. Их звали Баубо и Триптолем, Дисаулес – пастух коз, Евбул – пастух свиней, и Эвмол – пастух, давший начало всему роду Эвмолпидов. Этот род позже прославился своими иерофантами. Баубо тепло встретила Деметру, измученную своим горем, и попыталась развеселить ее своей лаской и весьма фривольными действиями. Для этого она попросила ее освежить тело и поставила перед ней всяческие напитки, чтобы та утолила жажду. Однако печальная богиня отвергла все предложения гостеприимной хозяйки. Ту, однако, это не смутило, и она продолжила настойчиво предлагать ей угощения и развлечения, от которых богиня так настойчиво отказывалась. После этого Баубо решила если не накормить свою гостью, то хотя бы развлечь ее. Для этого она обнажила нижнюю часть своего тела, которое и есть средоточие женской привлекательности. И, не оставляя попыток развеселить свою гостью, она повернулась к ней своей тайной частью. Богине явно понравился этот новый способ развеселить ее, и она рассмеялась. Лишь после этого она утолила свою жажду напитком, от которого раньше отказывалась.

Этот миф, безусловно, принадлежит к вопросу о сути тайного, будучи наполнен мистическим значением, которое является одним из основных наследий таинств. Как замечает Иамблих: «Подобного рода действия должны были освободить нас от низменных страстей, давая нам возможность увидеть все и одновременно подавляя желания благодаря невыносимой святости, сопутствующей всем обрядам. Ведь самый верный способ избавиться от страстей – это отдаться им, но с умеренностью, чтобы удовлетворить их».