Рыжеволосая бестия - Мэг Хатчинсон

— То, что я думаю о тебе, не имеет значения. Однако имеет большое значение то, что я думаю об Иосифе Ричардсоне.

— Для меня это тоже имеет значение, — с пылкостью заговорила Алиса. — То, что о нем болтали эти женщины…

— Это мне гоже совершенно безразлично! — поспешила прервать ее Амелия Банкрофт. — Я сужу о людях, опираясь исключительно на собственное мнение. И мнение, которое сложилось у меня о Иосифе Ричардсоне много лет назад, остается неизменным и поныне. Это преданный человек, надежный и заслуживающий доверия, и я никогда не сомневалась в его честности. Он единственный мужчина во всем Вензбери, который не лебезит, не лицемерит и всегда говорит только правду. И когда несколько недель назад он рассказал мне, что приютил у себя больную женщину с дочерью, я не сомневалась в том, что это была чистая правда.

Так, значит, ей все известно! Выходит, Иосиф уже обращался к этой женщине с просьбой не выселять его из дома, хотя ей, Алисе, ничего об этом не сказал.

— Нет, он приходил ко мне не для того, чтобы умолять оставить ему дом. — От внимания Амелии Банкрофт не укрылось изумление, промелькнувшее в глазах цвета фиалки, и она прекрасно поняла его причину. — В этот дом его привела воспитанность и тактичность; мало кто из тех, кого я знаю, обладает такими качествами. Иосиф Ричардсон просто поставил меня в известность о своем поступке, посчитал, что должен объяснить, почему он принял вас у себя, хотя вовсе не был обязан этого делать. Я очень ценю его за умение вести себя.

— Так вы не собираетесь выселять Иосифа?

Солнечный свет заискрился на идеально уложенных, уже начинающих седеть каштановых волосах Амелии Банкрофт, а ее губы тронула едва заметная улыбка.

— Конечно, не собираюсь, — ответила она и медленно покачала головой. — Я не сделала бы этого, даже если бы и могла. Он держит это в секрете, но тебе я могу сказать: коттедж и принадлежащая ему земля не являются частью поместья Банкрофт. Они были проданы Иосифу Ричардсону моим мужем много лет назад, отсюда и название Холл-энд[3]. Иосиф специально назвал свои владения так, чтобы было понятно, где заканчивается его земля и начинается земля Банкрофтов. Да, я могла бы посодействовать тому, чтобы мой сын уволил его, если бы захотела…

— Кого уволить, мама?

Внимательно слушая хозяйку Банкрофт-холла, Алиса не заметила, как за ее спиной открылась дверь. Но когда она услышала этот голос и последовавший за вопросом грубый смех, у нее все оборвалось внутри. «Шлюха… — пронеслось у нее в голове и, как щелчок хлыста над ухом, слова: — Хотя ею еще можно попользоваться».

— Так что же, мама, кого вы хотите уволить?

Алиса схватилась рукой за горло, словно хотела предупредить приступ тошноты. Ошибки быть не могло. Этот голос каждую ночь не давал ей заснуть, она слышала грубый громкий смех, когда терла себя щеткой, пытаясь смыть со своего тела все еще ощутимое касание грубых рук, мнущих грудь, когда чувствовала прерывистое дыхание и мужскую плоть, погружающуюся в нее… Это был смех мужчины, который ее изнасиловал.

10

Она видела, как лицо девушки стало смертельно-бледным, видела, как изменились ее глаза, но заметила и то, как передернулось лицо Марлоу, а в его глазах промелькнул страх. В тот же миг Амелия Банкрофт почувствовала, что ее сердце снова начинают сдавливать невидимые тиски.

О, как она молилась, чтобы ей никогда больше не пришлось видеть этого выражения на лице сына; молилась, чтобы то, что произошло однажды, не повторилось снова.

Не вставая с кресла, она посмотрела в окно, и ее взор остановился на цветочной клумбе, засаженной розами. Яркие цвета сливались в аккорды прекрасной неслышимой музыки, но частое биение сердца превращало эту нежную мелодию в безответную мольбу.

Марлоу подошел к матери и встал рядом с креслом, на котором она продолжала сидеть. Как только молодой человек посмотрел на девушку, по его глазам стало понятно все.

Оба взгляда говорили об одном и том же!

Все было настолько очевидно, что никаких сомнений не осталось. Отвращение на лице девушки, а затем изумление и испуг на лице сына.

Зажмурившись изо всех сил, леди Амелия попыталась отбросить неприятные мысли, прогнать страшный образ, убедить себя, что все это ей кажется, но два лица по-прежнему стояли у нее перед глазами. Два лица, на которых читалось одно и то же: изнасилование!

Марлоу никогда не умел приспосабливаться. Учеба в школе давалась ему так же тяжело, как управление шахтами. Его совершенно не интересовало дело, которое организовал его отец, — более того, он не хотел иметь к нему никакого отношения, что нередко приводило к ссорам между отцом и сыном.

Головки цветов покачивались от дуновения легкого ветерка, их разноцветные лепестки трепетали, как крылья бабочек, но погруженная в свои мысли Амелия Банкрофт не замечала этой красоты.

Слова! Они как будто до сих пор звенели у нее в ушах. Сол был в ярости, когда узнал об очередном карточном долге сына. Он больше не намерен платить, говорил муж, Марлоу должен наконец стать мужчиной и научиться отвечать за свои поступки. Хочешь иметь деньги — работай!

«Как твой отец? — раздраженно кричал в ответ Марлоу, когда за обедом у них возник очередной спор. — Как ты сам? Да, ты сам заработал все то, что у тебя есть! Но только что? Что у тебя есть, кроме жены, которая презирает все, что ты можешь ей дать? Ты же ничего, кроме работы, не видел! Такая жизнь не для меня. Я хочу, чтобы моя жизнь приносила мне удовольствие, поэтому я…»

Марлоу не договорил. Сол встал из-за стола, едва сдерживая злость.

«Такая жизнь не для тебя, говоришь… — процедил он, глядя на Марлоу, который осушил бокал вина одним глотком. — Ты не хочешь продолжать дело, на которое я потратил всю жизнь. Что ж, это твой выбор, и я уважаю его. С этого дня я перестану давить на тебя. Только я тоже имею право на выбор, и я его сделал. Я прекращаю давать тебе деньги, я больше не буду оплачивать ни твои карточные долги, ни любые другие, в которые ты влезешь».

Сол развернулся и вышел из обеденного зала. Марлоу, швырнув пустой бокал в стену, последовал его примеру.

Пошел ли он в свою комнату обдумывать слова отца? Ей бы очень этого хотелось, но надежды матери оказались тщетными.

Марлоу отправился не к себе в комнату.

Мысль о том, что произошло потом, заставила Амелию сжать кулаки, так что ногти почти до крови впились в мягкие ладони. Однако боли она не почувствовала…

Выйдя из дома, ее сын бросился в конюшню, вскочил на коня и умчался.

Если бы только этим ограничилось его безрассудство! От слез, навернувшихся на глаза, розы расплылись и перемешались в одну размытую разноцветную массу. Марлоу вернулся под вечер, пьяный и мрачный. Но было и еще что-то. За ужином Амелия внимательно наблюдала за сыном. Что это? Отчаяние от осознания, что отец отказался содержать его? Нет… Материнское сердце чувствовало: причина угрюмого молчания сына в другом, произошло что-то более серьезное. Но разве могла она предположить, чем окажется это «что-то»?