Я — «Дракон». Атакую!.. - Евгений Савицкий

Что поделать, велик интерес людей к достоверному факту, реконструкции событий. А сама история? Она разве терпит двусмысленности? Тот, кто наряжает ее да приукрашивает, не только попирает истину, непростительно и легкомысленно забывая о погибших на изрытых снарядами полях сражений в сорок первом. Я считаю, здесь прямая услуга нашим политическим противникам! Обойденные стороной исторические факты рано или поздно попадают к ним на вооружение и уж, можно не сомневаться, будут старательно интерпретированы в нужном для них духе.

А люди хотят знать о себе только правду, какой бы горькой она ни была. Хотят понять и осознать народный характер, разобраться в истоках его духовной силы.

Не берусь сейчас ни оправдывать, ни судить кого-то за то, что произошло в сорок первом. Я был просто солдат, летчик, который видел войну из кабины своего истребителя, и рвался в бой, чтобы отстаивать от врага честь и независимость Родины. Поверьте, это не лозунг, не фраза. Чувство Родины для меня — связь с уголком земли, где родился, с отчим домом, множеством нежных воспоминаний, глубоких подробностей, о которых не расскажешь, но которые в ответственную минуту становятся самыми важными. Это я всегда остро чувствовал и осознавал. За это шел в бой. А вот как сложится война — не знал.

Позже станет известен снимок — его сделал за пятнадцать минут до четырех утренних часов 22 июня немецкий репортер: штаб Гудериана Возле границы Советского Союза. Пятнадцать минут до начала войны… И Гудериан напишет в своих воспоминаниях: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Бреста, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестров они проводили развод караулов».

В той же крепости потом найдут будильник. Он прозвенел в четыре утра 22 июня, и стрелки его остановились навсегда. Остановились в тот день — некоторые на взлетной полосе, а некоторые прямо на стоянке — 800 наших боевых машин. Истребители, штурмовики, бомбардировщики — остановились без боя, так и не взлетев… А всего мы потеряли за первые часы войны 1200 самолетов!

Это спустя годы историки начнут выяснять причины наших неудач и будут появляться: «Во-первых… во-вторых… в-третьих…» А тогда мы с тревогой следили за событиями, которые развернулись на советско-германском фронте. Понимая, что рано или поздно попадем на фронт, по крайней мере надеясь на это, дважды в день вслушивались в устаревшие уже сводки: день-то для нас на Дальнем Востоке начинался раньше.

3 июля, хорошо это помню, по радио выступил Сталин. Его речь потрясла всех с первой же фразы: «К вам обращаюсь я, друзья мои!» Сталин обращался к каждому из нас…

А на следующий день — так, очевидно, совпало — Гитлер хвастливо заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл».

Да, немцы торопились — полагали, что развязанная ими война фактически закончилась, мы же, напротив, считали, что она только еще начинается. В атом был наш большой политический выигрыш. Мы собирались с силами, готовились разбить армию, противостоять которой до нас никто не смог. В сердцах русских пробуждался великий гнев.

…Везло мне в годы войны на контрнаступления. Одно из них — самое памятное, возможно, потому, что первое, — на подступах к столице.

В октябре над Москвою, да и над всей страной, нависла серьезная угроза — немцы прорвали линию фронта. Их танковые и моторизованные дивизии устремились на Гжатск, Можайск, а оттуда до Москвы рукой подать. Большая часть войск наших Западного и Резервного фронтов оказались окружены в районе Вязьмы; войска продолжали отчаянно сопротивляться и в окружении, выигрывая тем самым время для подготовки оборонительного рубежа на подступах к столице. И мрачнели дороги от бесчисленных амбразур дотов. Незримо, зловеще стелились минные и фугасные поля — под ноги врагу. Москвичи рыли окопы, траншеи, ходы сообщения и рвы, ставили «ежи» и проволочные заграждения.

Гитлер торопил своих генералов; покончить, покончить, покончить с Москвой! Нерадостная перспектива встретить русскую зиму у ее стен подстегивала немцев и, произведя перегруппировку войск, 15—16 ноября они возобновили наступление.

«Солдаты! — обращались к своим воякам гитлеровские пропагандисты. — Перед вами Москва. За два года все столицы континента склонились перед вами. Вы прошагали по улицам лучших городов. Осталась Москва. Заставьте ее склониться, покажите ей силу нашего оружия, пройдите по ее площадям. Москва — это конец войны, это отдых. Вперед!»

В небе Подмосковья с новой силой разгорелись воздушные бои. В те дни в штаб ВВС и прибыла группа авиационных командиров из частей и соединений внутренних округов страны и Дальнего Востока. Всем им предстояло принять участие в подготовке и организации боевых действий нашей авиации — своего рода стажировка. Кто-то из прикомандированных попал в штаб, в различные отделы его; я тоже был в числе прибывших, но, настояв на боевой работе в полку, отправился на один из подмосковных аэродромов.

Перед отъездом в полк решил пройти по Москве. По-новому открывалась она мне своими переулками, улицами, площадями. Над городом то тут, то там висели аэростаты заграждения, повсюду виднелись баррикады, огневые позиции, противотанковые ежи. Каждый камень словно повторял языком прошлой Отечественной:

А мы гостя встретим середи пути…А мы столики ему поставим — пушки медные,А мы скатерти ему постелим — каленую картечь!

В истребительном авиаполку, когда я представился как положено, командир его, подполковник Самохвалов, откровенно удивился: чем это комдив собирается заниматься у него на фронтовом аэродроме?

— Только летать, — кратко ответил я. — Готов выполнять любые боевые задания.

Самохвалов спокойно возразил:

— Но в моем полку нет вольных пилотов, У нас, как и всюду, боевой расчет экипажей. Вам, командиру дивизии, это должно быть известно.

— Буду летать один. Драться одному против многих — просто удовольствие!

Самохвалов внимательно посмотрел на меня: «С чего бы это?» Тогда я образно пояснил, в чем преимущество одного барана, забредшего в чужую кошару. Он один — ему нечего разбираться, вокруг него все чужие. Бей рогами подряд! А они, в куче-то, начинают лупить друг друга. Так и в воздушном бою — пока опомнятся…

Командир полка посмеялся — похоже, понял меня. А мне больше ничего и не требовалось. Я уже знал, что полк входит в авиагруппу генерала Н. А. Сбытова, созданную на базе ВВС Московского округа, что своими активными действиями авиагруппа причиняет врагу значительный урон: ударами по железнодорожным узлам, станциям и перегонам срывает подвоз боеприпасов, вооружения, горючего; снижает темпы наступления противника, давая тем самым нашим войскам время для перегруппировки, занятия новых рубежей обороны. Ощутимую поддержку с воздуха авиагруппа оказывала 5-й армии, прикрывавшей можайскую оборонительную линию. Время терять было непростительно, и на следующий же день после прибытия в полк я уже слетал для ознакомления с районом, где мне предстояло работать.

В конце ноября — начале декабря сорок первого ;года боевые действия под Москвой приняли предельно ожесточенный характер. В схватках с гитлеровцами наши воины проявляли поистине массовый героизм. Теперь уже во все хрестоматии вошел беспримерный подвиг 28 героев-панфиловцев: у разъезда Дубосеково они остановили пятьдесят вражеских танков. Тогда же мы впервые услышали о панфиловцах, и слова, сказанные политруком Клочковым: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» — стали священной клятвой каждого из нас.

Прошло совсем немного времени — каких-то двадцать дней, — противник потерял в боях 155 тысяч убитыми, свыше 100 тысяч ранеными. Нашими войсками было уничтожено около 800 танков, 300 орудий и минометов, 1500 самолетов. А Гитлер еще надеялся окружить Москву, да так, чтобы ни один русский солдат, ни один житель не мог уйти из города! Была создана специальная зондеркоманда для массовых убийств москвичей, сформирован специальный инженерный батальон для подрыва Кремля. Геббельс — тот даже распорядился, чтобы в газетах, которым предстояло выйти 2 декабря, было оставлено место — для сообщения о взятии советской столицы.

А на московские вокзалы ночами потянулись поезда с ранеными. Их было много — всех не успевали даже увозить в госпитали. Тогда москвичи брали раненых на санки, на тележки и увозили прямо с вокзала к себе домой — там отогревали. Весь мир следил за исходом напряженной борьбы…

Вечером 4 декабря наш полковой почтальон, как обычно, разносил по землянкам газеты — их мы всегда ждали с нетерпением. Бегло пробежав по колонкам «Известий» — оперативным сводкам с фронтов, — я, помню, остановился на передовой статье. Чем-то взволновала меня та передовица. Спустя годы отыскал ее в библиотечной подшивке, и она словно отбросила меня назад, в тот морозный декабрьский вечер сорок первого — канун нашего контрнаступления под Москвой: