Николай Некрасов. Его жизнь и литературная деятельность - Л. Мелынин

Пресловутое мужицкое терпение, которое в минуты отчаяния поэт сам клеймит не раз именем рабского отупения, в моменты более спокойные представляется ему свойством того же “спасенного в рабстве” “золотого” сердца. Это – не холопство, не нравственное падение, а, напротив, результат сознания своей могучей стихийной силы, которую никакое испытание сломить не может, беззаветная вера в конечное торжество правды, глубокое чувство общественной солидарности, наконец – органическое отвращение к насилию, природное добродушие…

Княгиня Волконская, по дороге к мужу-декабристу оскорбленная офицером-бурбоном, заходит в убогую сибирскую церковь и просит попа отслужить молебен.

За что мы обижены столько, Христос,За что поруганьем покрыты? —И реки давно накопившихся слезУпали на жесткие плиты.Толпа богомольцев-простолюдинов остается молиться вместе с нею.Казалось, народ мою грусть разделял,Молясь молчаливо и строго,И голос священника скорбью звучал,Прося об изгнанниках Бога.Убогий, в пустыне затерянный храм!В нем плакать мне было не стыдно,Участье страдальцев, молящихся там,Убитой душе не обидно!

В другой раз при мысли о народе из измученной груди княгини вырываются следующие трогательные слова, несомненно выражающие мысль самого поэта:

Быть может, вам хочется дальше читать,Да просится слово из груди:Помедлим немного… Хочу я сказатьСпасибо вам, русские люди!

В дороге, в изгнаньи, где я ни была,Все трудное каторги время —Народ! я бодрее с тобою неслаМое непосильное бремя.

Пусть много скорбей тебе пало на часть —Ты делишь чужие печали,И где мои слезы готовы упасть,Твои уж давно там упали!..Ты любишь несчастного, русский народ…

Превосходными образчиками гуманности этого народа и его способности сочувствовать всему живому и страдающему служат два прекрасных стихотворения: “Похороны” (отношение крестьянина к захожему человеку, который по неизвестной причине наложил на себя руки) и “С работы” (голодный крестьянин прежде всего заботится о том, чтобы была накормлена его голодная лошадь). С редким добродушием и терпимостью выслушивают некрасовские мужики (в “Кому на Руси жить хорошо”) самозащиту помещика и попа, которых не имеют, конечно, особенных причин любить и жаловать, а выслушав – признают, что в этой защите есть доля правды, и решают исключить попа и помещика из списка предполагаемых счастливцев…

Такое понимание “сердца народного” не мешает Некрасову, как мы уже говорили, ясно видеть все недостатки и даже пороки народа, и прежде всего – его умственную темноту и заскорузлое невежество, делающие его способным на поступки, о которых в лучшем случае только и можно сказать: sancta simplicitas![24] – как о той старухе, которая, желая угодить Богу, принесла вязанку дров на костер Гуса. Достаточно указать на стихотворение “Так, служба! сам ты в той войне дрался – тебе и книги в руки”, где рассказывается ужасная история идиотски-добродушного избиения мужиками целой семьи пленных французов. Стихотворение это подвергалось не раз ожесточенным нападкам “патриотической” критики как грубая фальшь и чуть ли даже не злостная клевета на народ, и поэт, очевидно, вняв ей, поместил в конце концов пьесу в отдел “Приложений”. Между тем в доказательство того, что сюжет ее не придуман, что в “великом” двенадцатом году подобные истории случаться могли, можно бы привести аналогичную историю, рассказанную Тургеневым в “Однодворце Овсянникове” (“Записки охотника”). Сравнив две эти истории, мы видим, что у Некрасова есть нечто если не оправдывающее, то по крайней мере объясняющее ужасный поступок крестьян: они убивают француза, очевидно, в порыве “патриотического” озлобления:

Поймали мы одну семью,Отца да мать с тремя щенками:Тотчас ухлопали мусью,Не из фузеи – кулаками!

А дальше в убийцах просыпается человеческое чувство сожаления, хотя и нашедшее себе исход в уродливо-диком, ужасном поступке. У Тургенева дело происходит несравненно проще и потому ужаснее. Крестьяне Смоленской губернии, поймав “француза” Леженя, не “тотчас ухлопывают” его, а запирают на ночь в пустую сукновальню и лишь наутро приводят к проруби и предлагают “уважить” их – нырнуть под лед речки Гнилотерки. Француз, конечно, упрямится; тогда мужики, не оставляя добродушной насмешливости, начинают поощрять его “легкими” толчками в шею… Патриотическое озлобление до такой степени отсутствует, что когда проезжий помещик предлагает крестьянам в качестве выкупа за Леженя двугривенный на водку, они отвечают ему хором: “Спасибо, батюшка, спасибо. Извольте, возьмите его”.

Но если стихотворение “Так, служба!..” далеко от идеализации русского народа, то надо сказать, что оно не единственное у Некрасова. Можно отыскать немало страниц в его произведениях, где рисуются даже прямо отталкивающие нравы и типы народные: “Тройка”, “Проводы”, “Кумушки”, “Влас” (до его перерождения), “Крестьянский грех” в “Пире на весь мир”. Отнюдь не могут быть названы идеализированными и такие лица, как Ванька и Тихоныч, главные герои “Коробейников” (этой лучшей народной поэмы Некрасова).

Со всем тем не подлежит, конечно, спору, что достоинства народного характера бесконечно перевешивают в глазах нашего поэта все недостатки и пороки. И в общем поэзия Некрасова может быть рассматриваема именно как сплошной восторженный гимн трудящимся, рабочим слоям русского народа. Для иллюстрации этого положения нам пришлось бы выписать чуть не половину его книги… Чем, например, иным, как не гимном труду, следует назвать всю поэму “Мороз, Красный нос”? Какой теплотой и любовью дышит каждый штрих хотя бы этой прелестной, изумительной по реальности красок картинки летней крестьянской работы!

Возили снопы мужики,А Дарья картофель копалаС соседних полос у реки.Свекровь ее тут же, старушка,Трудилась; на полном мешкеКрасивая Маша, резвушка,Сидела с морковкой в руке.Телега, скрипя, подъезжает —Савраска глядит на своих,И Проклушка крупно шагаетЗа возом снопов золотых.– Бог помощь! А где же Гришуха? —Отец мимоходом сказал.“В горохах”, – сказала старуха.Гришуха! – отец закричал,На небо взглянул. – Чай, не рано?Испить бы… – Хозяйка встаетИ Проклу из белого жбанаНапиться кваску подает.Гришуха меж тем отозвался;Горохом опутан кругом,Проворный мальчуга казалсяБегущим зеленым кустом.Бежит!., у, бежит постреленок,Горит под ногами трава…Гришуха черен, как галчонок,Бела лишь одна голова…Машутка отцу закричала:Возьми меня, тятька, с собой, —Спрыгнула с мешка и упала,Отец ее поднял: “Не вой!Убилась – не важное дело,Девчонок не надобно мне,Еще вот такого пострелаРожай мне, хозяйка, к весне!Смотри же…”Жена застыдилась:Довольно с тебя одного! —(А знала – под сердцем уж билосьДитя)… “Ну, Машук, ничего!” —И Проклушка, став на телегу,Машутку с собой посадил;Вскочил и Гришуха с разбегу,И с грохотом воз покатил.Воробушков стая слетелаС снопов, над телегой взвилась,И Дарьюшка долго смотрела,От солнца рукой заслонясь,Как дети с отцом приближалисьК дымящейся риге своей,И ей из снопов улыбалисьРумяные лица детей…

Во избежание каких-либо недоразумений спешим повторить сделанную уже в предыдущей главе оговорку. Народ, сосредоточивающий на себе все внимание, все тревоги и чаяния поэта, есть совокупность всех трудящихся масс населения, без различия классов и орудий труда; на Некрасова нельзя смотреть поэтому как на певца и адвоката исключительно крестьянского горя. Если последнее он воспевал, действительно, всего чаще и охотнее, то объясняется это вполне естественно и просто: крестьянство составляло во времена Некрасова (как, впрочем, и до сих пор составляет) подавляющую по своей численности массу русского населения и притом являлось главной жертвой царившего зла (а крепостное право было лишь наиболее ярким его проявлением). Страдания мужика были, таким образом, в глазах Некрасова как бы символом страданий всего русского народа… Но все забитые, все обездоленные одинаково находили в нем своего певца и друга….[25]