Рождественская история, или Записки из полумертвого дома - Владимир Кантор

Паша робко улыбнулся ему. Но дед Карпов Татя все равно испугался, так что с испугу банки затряслись и зазвякали.

- Ты это чем там звенишь? - спросил, подходя, А.А. - Должно быть, яйцами. Уж больно звон мелодичный. Да не бойся ты, не будет тебя больше никто резать. После операции тобой займусь. Банки все к ядрене фене снимем, чтоб ты мне тут пол мочой не заливал. Мыть за тобой некому. А ты тут такой срач развел, что смотреть противно. Даже и развязывать тебя смотреть сейчас не буду. Пачкаться не хочу. А перевязку сделаем, новую жизнь начнешь.

Следующим был Юрка. Видимо, кто-то сказал уже А.А., что перед ним мидовец. И с ним он был на "вы". Да и видно было, что Юркина операция удалась, в отличие от Пашиной аппендэктомии.

- Думаю, после обеда мы вас выпишем. Можете звонить жене, чтоб приезжала за вами. Да и тебя, - повернулся он к Славке, - сегодня выписываю, нечего зря казенную койку занимать. И тебя, - обратился он к приблатненному. - Тебя к нам по ошибке доставили, в вытрезвитель везли. Вот и иди! Снова пить будешь, и впрямь к нам попадешь, тогда не пожалею, вырежу тебе что-нибудь. А если просто напьешься, то путь тебе в ментовку, а не к нам.

Наконец, настала моя очередь.

- Ну что ж, филосooф. - Он не стал садиться на мою койку, сел рядом на стул. - Говорят, вчера ты весь день спал, не ел ничего. Это Бог тебя к операции готовил, мне помогал.

Я растерянно и слабо возразил:

- Сегодня с утра полбанки овсянки выпил.

- Овсянка - это не еда. Минут через сорок тебе хорошее промывание желудка сделают, и будьте любезны - на стол. Да ты, я вижу, в носках все так же. Ну ничего, перед операцией снимут, да и в реанимации голышом лежат. Сам знаешь. Одетые лежат только в гробу.

- Я себя уже хорошо чувствую. И вообще я отказываюсь! - почти взвизгнул я.

Его торжественный вид давил меня. Словно он был жрец и собирался священнодействовать. Ну там гадать по внутренностям животных или что-то в этом духе. Проклятая моя начитанность!

Он посмотрел на меня спокойно, сурово и властно.

- Ты плановый больной. И не дергайся. По плану операция у тебя сегодня. И будь любезен подчиняться врачебным предписаниям.

Встал, повернулся и вышел. Я хотел тоже подняться. Но вдруг понял, что не могу. Тело не подчинялось мне. Оно подчинилось воле Татя. В отчаянии я закрыл глаза и стал ждать Кларину. Она была моя последняя надежда после того, как тело мне отказало. Уже около десяти. Она скоро должна прийти. Я закрыл глаза, чтобы не видеть пустого сочувствия соседей, стиснул зубы и ждал. Апатия и слабость владели мной. Нет, так не может быть! Утром же я вставал! Самое глупое было, что я не мог найти основания, почему отказываюсь от операции.

Кто-то тронул меня за плечо. Я открыл глаза. Это был Славка.

- Слышь, жену твою внизу не пропускают. К тебе больше пропуска нет. Я нарочно вниз спустился, чтоб ее подождать. Чего сказать ей? Ждет она меня там. А ты пока, смотри, ни на какие уколы не соглашайся.

Вот это да! Хоть повесть о настоящем человеке заново пиши! Все видел, все понимал и по мере своих сил действовал. Мне стало легче, и я приподнялся на локтях. Потом сел.

- Я сейчас с тобой на площадку лестничную выйду. А там решим.

Славка словно снял с меня гипноз, заклятие Татя. Я опять мог двигаться. Он помог мне встать. Но я мог это уже и сам сделать. Он все же поддерживал меня за локоть. Мы двинулись к двери. Я теперь был снова уверен в себе. Мускулы у меня напряглись. Славка почувствовал это и одобряюще пожал локоть. Но навстречу нам вбежали Наташка, за ней Катя, обе с вытаращенными глазами, и замахали на нас руками.

- По койкам, по койкам! Профессор с обходом идет.

Видно, что было это большим событием. Сам зав. отделением, профессор Радамантов, решил обойти свои владения. Шел хозяин.

- Ты, Борис, только ему не груби, - шепнул Славка. - Просто скажи, что ты уже на поправку идешь и на диагностическую операцию не согласен.

Я кивнул, влез на койку, но не лег, остался сидеть, готовясь к разговору. И вот в сопровождении свиты, среди которой был и Тать, вошел владыка. Это был невысокого роста восточный человек, уже за пятьдесят, уже располневший, но хороший костюм сидел складно. И, как все восточные люди московского или петербургского разлива, выглядел он много интеллигентнее сопровождавших его туземцев, как, впрочем, насколько я мог вспомнить, и своих горных соплеменников. У тех при всем благородстве осанки, вырабатывающейся хождением по горам, не было европейского лоска, который внес в палату профессор Радамантов. И тем не менее подчиненных, к которым, наверно, бывал иногда и милостив, держал он в полном повиновении: они заглядывали ему в глаза и держали наготове блокноты и карандаши. Я заметил, что Шхунаева среди них не было, значит, он не входил в число любимчиков профессора, и, значит, у Татя поддержки не будет.

- Ну-с, к делу, - сказал профессор. - Я слушаю.

Обращался он к Татю, и тот вышел из толпы свитских.

- Вот эти трое на выписку сегодня. - Он указал на Славку, Юрку и новенького - приблатненного мужика. - Этого молодого человека после аппендэктомии на консультацию: температура чего-то держится...

- И с чего бы это ей, подлой, держаться? - пошутил профессор Радамантов, и сразу угодливо захихикали пять или шесть физиономий.

Улыбнулся шутке начальника себе в бороду и Тать и продолжил:

- Деда надо на перевязку, пора уже отводные трубки снимать. Ну а здесь, Рубен Грантович, - он кивнул на меня, - плановая диагностическая лапароскопия. Больной предупрежден.

- Понятно, - ответил Радамантов. - Информация у вас получилась обстоятельная. Продумали почти все, только забыли...

- Я не давал согласия, он это забыл! - прервал я профессора, боясь, что он сейчас уйдет и моя жалоба по начальству не получится, шанс потеряю. "Так и заключенные у нас, небось, ждали прихода начальника, жаловались, а потом им еще хуже приходилось", - промелькнуло в моих расстроенных мозгах, пока я говорил.

- Обождите, Борис Григорьевич! - обратился он ко мне вдруг по имени-отчеству. - Я еще не кончил. А прерывать акт, как мы все знаем, очень неполезно, - добавил шутку для челяди.

И челядь в белых халатах снова дружно улыбнулась шутке профессора. А профессор продолжил:

- Только одно забыл наш дорогой Анатолий Александрович, что он не отгулял свой очередной отпуск. Поэтому с этого дня мы считаем его в отпуске, а к вам, уважаемые больные, через десять минут придет другой палатный врач, которому он сейчас сдаст свои дела. А новый врач - новые песни.

"Какой очередной отпуск? Только год начался, на дворе январь", неповоротливо соображал я. Пока я соображал, Радамантов ухмыльнулся, повернулся и стремительно вышел из палаты. Свита - за ним.

Я сделал движение рвануться за ними следом, задержать, сказать, договорить, исчерпывающее объяснение получить!.. Славка соскочил с постели.

- Не суетись! - сказал он. - Пойду Кларине твоей скажу, чтоб не волновалась там внизу. Радамантов этот, если и не отменил, то уж, по-моему, операцию твою отложил.

- Наверно, Славка прав, - поднялся и Юрка. - А я пойду жене позвоню, чтоб приезжала после обеда с машиной. Заодно и тебя подбросим, - сказал он Славке, догоняя его.

- Дело, - согласился тот. - Спасибо.

И они вышли. Я откинулся на подушку. Что-то менялось, но я не мог понять почему.

Первую разгадку я получил через несколько минут.

- Фу, ну и воздух у вас! Неужели проветривать нельзя? - раздался тихий голос, вежливый и добродушный. - Как ни отказывался, пришлось за палату взяться. А вообще-то я диагност. Укройтесь, а я немного окно приоткрою.

В палате стоял высокий полный мужчина в белом халате. Лицо его - да, как описать его лицо? - оно выражало отсутствие всякой страсти, всякой фанатической идеи, скорее благорасположение, было хорошо выбрито, благоухало одеколоном, щеки были полные и свежие. Он приоткрыл створку окна, причем прикрыл Пашу одеялом и заметил:

- Минутки на три, не больше, ладно, тезка? Меня Пал Палычем зовут, объяснил он всем. - А с твоим, тезка, делом я разберусь. Меня все равно на все консилиумы зовут. Ну вот, хоть дышать теперь можно...

Потом подошел к моей кровати.

- Главная проблема, конечно, с вами, Борис Григорьевич. Если вы позволите, я присяду на вашу кровать, чтоб не кричать.

Разумеется, я ему разрешил, удивляясь, но приятно удивляясь, что меня вдруг, наконец, начали звать по имени-отчеству. Это сулило и вправду благоприятную перемену в моем положении. Все так, но то, что я услышал, было как из прошлых времен:

- Ну начну с того, что, конечно, никакой операции... Я просмотрел все ваши анализы, записи специалистов, рентген, результат гастроскопии, температурный лист и как диагност могу сказать, что вам нужно прежде всего и только медикаментозное лечение. И скорее всего дома.

На мой вопрос-просьбу, нельзя ли разрешить жене снова посещать меня, чтобы ее пропустили, она внизу стоит, он тут же ответил согласием, заметив, что, как он понял, я многим обязан ей - она вовремя реанимацию потребовала, не оставила меня на ночную сестру, - ее уходу за мной, всем этим овсянкам, киселям, печенкам, а главное, улыбнулся он, внутренней поддержке. И вот тут-то и последовала какая-то несуразица, от которой я обомлел, первая версия смены политики по отношению ко мне.