Б/У или любовь сумасшедших - Ольга Романовна Трифонова

— Вы не подскажете, институт гастроэнтерологии — это где выходить?

Женщина встрепенулась:

— Это, это… на третьей или четвертой, там еще памятник увидите напротив, гастроэнтерология, да, это там, ну да, сосудистая раньше…

— А кардиология?

— А кардиология — это где я выйду.

«Это она. Ее мысли. А мне выходить сейчас, неловко. Глупость. Никому ни до кого сейчас нет дела».

Ирина вышла на своей остановке, свернула в переулок. Ночь. В вестибюле пусто, нет родственников с передачами. Здоровых. Каждый второй из этих «здоровых», судя по их лицам и голосам, нуждался в психиатрической помощи, и будь там, за проходной, свободные койки, почему бы не помочь? Но коек не было.

«Сегодня, и больше никогда». Саша помог. В святая святых, проблемную лабораторию. Стеснительный, деликатный, он смог то, что и академику оказалось не по зубам.

Как? Почему? За что?

Не наше дело. Об этом задумываться не нужно.

Машина пятого поколения отвечает на такие вопросы, и это главное. Не помешает ли общение с машиной ее поездке в Аме-рику? Спохватилась! Дело сделано, где-то в неведомых недрах проставлены штампы, записаны коды; имя, фамилия, биография запечатлены на диске.

Вот скажут в аэропорту: «А вашего паспорта нет».

Ну и черт с ней, с Америкой! Деньги будут целее. Разве имеет право ухнуть деньжищи на каприз, причуду?

Дежурил седой, с маленьким личиком, с мертвыми эмалевыми голубыми глазами. Кто-то сказал, что он немец. Наверное. Тысячи раз она проходила мимо него, и, как в первый, он внимательно изучал пропуск, поднимал глаза, сверяясь с фотографией. Она старела, меняла прически, начала красить волосы, скрывая седину, а он все поднимал и поднимал блеклые глаза.

Мимо высокого желтого забора, огораживающего прогулочные дворики самого сурового корпуса. Мимо. Как всегда, прогоняя мысль о том, что там делается ночью в камерах, закрытых тяжелыми железными дверями. Надзиратели боялись входить в камеры ночью, никогда, ни за что. Труп «самоубийцы» забирали утром. Мимо, мимо…

Кольчец шутил так: «Жан-Поль-Абрам-компьютер». Его антисемитизм был бытовым, как сифилис.

«Сегодня или никогда».

Эти проклятые помехи, откуда они? Почему вдруг неожиданно картина искажается, почему она перестает понимать, что происходит, и исчезают реалии места, все заполняет светящаяся пустота? Пока что отмечена лишь одна закономерность — момент соития этого неутомимого павиана виден всегда отчетливо. Неужели половая энергия так сильна, что перекрывает любое поле? А вдруг именно сегодня она не увидит ничего? Ведь Саша сумел организовать только одну встречу с Жаном-Полем-Абрамом. А вдруг не сможешь соответствовать, чудо покинуло, ушло, исчезло? Вот об этом думать совсем нельзя.

На глазах у изумленного милиционера, застывшего в стеклянной будке, она обняла ствол огромного старого ясеня, прижалась лбом к коре.

Преодолев оторопь, молоденький страж вытянул шею, вглядываясь в странную даже для этих мест картинку. И вдруг услышала:

— Эта больше не придет?

— Нет. Попрощалась.

— Жаль.

— А что, хотел помочь?

— Да нет, не в моем вкусе. С претензиями и старовата.

— А шефу годится.

Она подождала, пока эти двое из спецлаборатории прошли мимо, не заметив ее, отстранилась от ствола. «Спасибо, ясень! Спас». За угол, на ходу «доброй ночи» милиционеру в стеклянной будке. Набрала код. Щелкнул электронный замок.

* * *

Ирина набрала еще один шифрованный код. Снова щелкнул электронный замок, еще одна дверь. Здесь надо вставить карточку с другим кодом. Этот уже не знает никто. Удивительный покой, будто открывает свою квартиру, а ведь совершает преступление. «Наверное, это подпитка от старого ясеня. Какая глупость! Сейчас нельзя ни о чем постороннем. Первое — история болезни. Потом — заменить программу, но сначала внимательно посмотреть ту — прежнюю.

А вдруг Егорова уже нет? Какая глупость! Кому он нужен? Кому-то нужен… Ведь не могло же показаться, что в истории болезни заменен последний листок…»

Бесконечный коридор. На всех дверях сигнальные лампочки — сдано на охрану. На той — тоже. Но она знает код, третий по счету. Если придут, объяснение самое безумное и потому понятное: возникла идея, нужно проверить, срочно, сейчас же. Почему не предупредила? Неловко будить ночью. Тишина. Окна закрыты намертво железными ставнями. Здесь всегда мертвенный «дневной» свет. Снаружи ничего не видно. Постовой в будке никому не сообщит. Привык к тому, что она шастает по ночам. Этот на проходной — заторможенный автомат. Звонок — ее нет дома, а ведь он предупредил, что все. Точка. Больше нельзя, и она дала слово. Но она не может, не может, не может жить, не узнав… Что это было? Зачем? Единственный ответ — сравнить программы. «Великий эксперимент».

Думала обо всем, а сама привычно нажимала кнопки. Ожил, оживился монитор. Да! История болезни. Так, так… это все читано-перечитано, знает наизусть… А вот это новое…

Здесь тоже подправлено в соответствии с вклеенным в историю болезни листком. Значит, успел! Когда? У больного нет некроза мозжечка. Включила энцефалограф, торопливо побежала глазами за кривыми: по-прежнему, по-прежнему, по-прежнему… А вот — новое в области красного ядра, но это несмертельно, гипофиз… — по-прежнему. Почему же прогноз неблагоприятный и чьей рукой он написан?

Тихие шаги за спиной. Она замерла. Какое-то бледное пятно озарилось на экране монитора… Господи, что я наделала! Белое пятно дрогнуло и исчезло… Тихие шаги… Она заставила себя обернуться.

Конечно же, никого. Но почему-то покачивается кольцо ключа в верхнем внутреннем замке. Она подошла, повернула ключ. Бред, страх, конечно… но кольцо остановилось.

Появилась картинка. Коридор, оклеенный рваными обоями в каких-то темных пятнах. Цвет непонятен, цвет исчез. Странное резкое черно-белое изображение… Нажала кнопку «color» — безрезультатно, цвет не появился. Ладно, пускай так, что-то испортилось, в прошлый раз тоже на этой программе не было цвета. На чем тогда остановилась… на пейзаже… Набрала: прошу вернуться к последнему. Ответил: не понимаю.

«Ах да, конечно: надо «прошу продвинуться вперед».

Картинка задрожала, размылась, будто потекла по ней вода, и постепенно начал проступать тот пейзаж.

Старые обшарпанные дома, каменные стены с обвалившейся штукатуркой, колокольня, железные ребра ободранных куполов. Картинка дергалась произвольно, как ручная камера. Распахнутые ворота. Дорога спускается круто вниз, к реке и снова круто поднимается. Оттуда, с подъема, сползает крытый фур-гон-«пазик». Свалка железного хлама. Мелькнул белый халат. Двое в синих халатах пронесли огромный бак, вывалили отбросы в деревянный ларь. Огромная ворона спланировала на отбросы. Жуткое лицо синильного беззубого старика, смеется, тычет пальцем. Звука нет. Она повернула кругляшок регулятора звука, усилился шум фона, но звука не было. Каменная стена придвинулась вплотную, видны щербинки на кирпичах, выкрошившиеся швы. Человек долго стоял у стены. Повернулся. Снова пошел, остановился.