Ловец человеков - Попова Александровна

Заверив каждого, что ни словом не обмолвится, пока для того не будет крайней необходимости, и взяв со стражей ответное слово, что никто из них не станет передавать Мейфарту содержания их беседы, Курт отпустил солдат восвояси.

За составление отчета он уселся тут же, едва только выпроводив свидетелей за дверь; когда он закончил, солнце низошло к горизонту, став похожим на огромное ярко-красное яблоко. Спустившись вниз, не то к раннему ужину, не то к позднему обеду, Курт уселся за стол, ничего уже не говоря — трактирщик сам бросился сооружать трапезу для гостя. Подперев голову руками, он смотрел в стол, размышляя над всем услышанным сегодня и понимая, что в голове сам собою вызревает план на нынешнюю ночь, и в этом плане, к сожалению, пункта «выспаться» не значилось…

Молча проглотив то, что перед ним поставили и снова не заметив, что, Курт подозвал Карла, велев, если явятся оставшиеся двое из замковой стражи, передать, чтобы пришли завтра, и поднялся к себе. Случиться могло все, что угодно, а посему, взяв снова Евангелие и лист бумаги, он потратил еще около часу, чтобы оставить сведения о том, где и почему будет пребывать этой ночью — на случай, если в трактир он больше не вернется. Испытывая некоторую совестливость за свои опасения, Курт рассудил, что все же дело это может повернуться неожиданно, а посему тому, кто придет, не приведи Господь, при необходимости на его смену, надо знать истину. Составив самому себе слабо понятные пояснения, Курт сложил лист, убрал Новый Завет в сумку и, заперев дверь, подполз под стол, всунув письмо неведомому последователю под поперечину, скрепляющую доски столешницы.

Когда он готов был выйти, солнце уже цеплялось краем за горизонт, стекая за ломаную линию края земли. Снаружи уже спала жара, однако безветрие еще обволакивало остатками духоты, и шагал Курт неспешно — отчасти, чтобы не париться, а отчасти потому, что времени впереди было еще предостаточно…

Возвращался он утром, с первой росой, чувствуя себя разбитым, злым и вдобавок полным болваном.

Вчерашним вечером, дойдя до окрестностей замка, Курт обследовал местность вокруг, выбирая наиболее благоприятную точку, и убил на это часа полтора. Наконец, избрав для наблюдения взгорок, поросший кустарником, и убедившись, что ветви будут скрывать наблюдателя, оставляя его невидимым для дозора на башне, Курт уселся у полувысохшей бузины, прислонившись спиною к стволу, обхватил колени руками, уткнувшись в них лбом, и закрыл глаза. Оставалось еще часа два или три до полной темноты, и их вполне можно было употребить с пользой, а именно — для сна. Надо было лишь расслабиться, умерив дыхание, постаравшись, чтобы не он втягивал воздух, а тот словно бы сам собою проникал в легкие, и начать считать — медленно, ритмически, не думая ни о том, что предстоит, ни о впивающихся в шею комарах, ни о том, собственно, что надо уснуть. После «двухсот сорока» счет не то чтоб сбился, а только числа стали повторяться, уплывать вдаль, тускнеть, а когда Курт открыл глаза, было уже темно.

Судя по положению звезд в безоблачном небе, проспал он столько, сколько и намеревался, может, с небольшой погрешностью в четверть часа. Дело близилось к полуночи, и он устроился поудобнее, глядя на редкие, невнятные огни факелов в окнах основной башни.

Около часу Курт добросовестно всматривался, видя неподвижность и слыша безмолвие; от скуки начал припоминать все, что преподавали и что вычитал сам о стригах, гулях и подобных им созданиях. Прочнее всего в памяти сидело «statura fuit eminenti, pallido colore, corpore normalis»,[22] вычитанное неизвестно где и когда…

От академических данных мысли сами собою перетекли к историйкам, которые вечерами пересказывали друг другу курсанты, и еще через час он предпочел передвинуть свой узкий меч так, чтобы тот лежал на коленях, а рукоять была как можно ближе; спиной майстер инквизитор втиснулся в ствол бузины, слушая шорохи ночи вокруг, которые вдруг стали казаться либо шагами, либо вздохами, а то и вовсе голосами, шепотом окликающими его. Огни факелов в темной туше замка стали перемещаться, и, понимая, что это уже фокусы утомленного зрения, Курт прикрывал глаза, чтобы дать им отдых, но тут же открывал снова, воображая, как к нему, пока он сидит вот так, зажмурившись, подбирается тонкая бледная тень с торчащими вперед клыками, жаждущими крови.

Когда снедавшие его страхи почти переросли в оцепеняющую панику, Курт попробовал молиться, одновременно ощущая невыносимое смущение перед самим собой за свое малодушие; однако слова о долине смертной тени отнюдь не подбодрили, и он начал припоминать все похабные песенки, которые сохранила память. Ненадолго стало легче, однако когда над его головой мелькнула тень летучей мыши или, может, совы, сердце бухнуло где-то в животе и едва не остановилось вовсе, ладони покрылись противной липкой испариной, и Курт замер, ругая себя последними словами.

Охвативший его почти ужас прошел лишь через минуту и прошел не полностью, оставив неприятный осадок; теперь он боялся не только того, что может возникнуть из темноты вокруг, но и того, что появиться может нечто, чего бояться не следует, и опасался еще и своего страха. Уже под утро в одном из окон прошел силуэт, но, судя по медлительности движений и форме оного, это был капитан либо барон, а может, тот старый солдат, который из всей стражи единственный посвящен в происходящее.

Когда тьма расступилась, освобождая место предрассветным сумеркам, страхи минувшей ночи стали казаться глупыми и неоправданными, а когда начало светать, Курт почувствовал такой сжигающий стыд за все, о чем думал, сидя под этим кустом, что даже мелькнула мысль — наверное, не стоит рассказывать об этом и на исповеди…

Спускаясь со взгорка, он матерился и на затекшую поясницу, и на ночной холод, и на росу, собравшуюся на нем, и на самого себя. Майстер инквизитор, с неподдающимся объяснению самоистязанием думал он, взбешенно лупя сапогами по влажной траве. Представитель великой и устрашающей Конгрегации. Трясся, как заяц, под кустом, боясь пошевелиться…

На подходе к трактиру злость на бессмысленно потраченное время, на свою слабость, на весь мир стала бескрайней и глубокой, и дверью он хлопнул, войдя, так, что проснулся Карл. На беднягу трактирщика, и без того напуганного гневным выражением его лица, он прикрикнул, затребовав завтрак здесь же и теперь, отчитал за задержку и, поев, ушел наверх. Вопреки ожиданиям, уснул он сразу же и — без снов.

Выйдя из сонного оцепенения, которому предался совершенно и глубоко, Курт еще некоторое время лежал неподвижно, смотря в потолок и пытаясь по тени от окна разобраться, который теперь час дня. Предположив по вытянутому ромбу, застрявшему над дверным косяком, что сейчас, должно быть, часов около четырех пополудни, он сел на постели, потирая глаза и отгоняя вновь вернувшиеся мысли о своем никому не известном позоре, пережитом прошедшей ночью у замка Курценхальма. Вдоволь избичевав себя всеми пришедшими на ум эпитетами, Курт вдруг вспомнил о том, что еще было сделано вчера и, перебирая все уже сказанное в новых сочетаниях, кинулся на пол, под стол, выдернув из-под поперечины сложенный лист бумаги. Торопливо придвинув к себе свечу, он зажег ее и поднес к язычку пламени бумагу с текстом, который сейчас недоставало сил не то что перечитать, но и просто осмотреть беглым взглядом. Бросив прогоревший лист на пол, Курт с неприлично мстительным удовлетворением наступил на хрустнувший пепел сапогом и перевел дыхание.

Все, скомандовал он сам себе. Довольно. Пора об этом забыть; у всех бывают и неудачи, и такие моменты, за которые потом бывает совестно. Можно было поручиться, что многим из наставников академии, привычно считающимся неколебимыми и решительными, тоже было бы кое-что порассказать…

Вниз он сошел уже в более спокойном расположении духа; Карл, попавшийся ему на пути, видно, памятуя утренний нагоняй, учиненный майстером инквизитором, сжался, бормоча пожелания доброго дня, и притиснулся к стене, давая ему пройти. От того, чтобы извиниться, Курт удержал себя с величайшим усилием; просто улыбнулся, демонстрируя расположение, и попросил обеда. Карл испарился молча и моментально.

В зале его дожидались двое солдат, не пришедших на беседу вчера. Проведя довольно беглый опрос и не услышав, как и ожидал, ничего нового, Курт отпустил обоих весьма скоро, перейдя к насыщению; выяснять, что из его трапез считается обедом, а что завтраком или чем иным, Курт давно закаялся. Режим дня складывался в буквальном смысле как Бог на душу положит, и с этим, похоже, предстояло смириться. За неполных три месяца, которые прошли со дня выпуска, распорядок сна и бодрствования не менялся, соответствуя тому, каким он был в академии, и сейчас их довольно бессистемное чередование несколько напрягало.

Сейчас Курт решал, стоит ли отправиться в замок для беседы с Курценхальмом, или лучше отложить это до завтра; сегодня предстояла встреча с тем, кто доставит, если повезет, ответ на его запрос, и уж на нее-то опаздывать не следовало. Втыка за опоздание ему, конечно, не сделают, однако, если вдруг что-то выйдет не так, и он задержится слишком надолго или, как знать, не сможет прийти вовсе, корить его будут уже не за необязательность и не за то, что курьер прождет зря, а за то, что вызвал своим отсутствием излишнее беспокойство.