Двадцать писем Господу Богу - Мария Голованивская

Он был влюблен в эту игру.

Он был побежден этой игрой. Он играл со страстью именно потому, что хотел победить ее, и воспринял как окончательное поражение то, что попросту не смог объяснить и показать всю ее прелесть Франсуазе. Поражение, превратить которое в победу не удастся уже никогда.

Франсуаза собрала камни с его живота, аккуратно уложила их в коробку, и, поблагодарив его за подарок, пообещала, что купит книгу, и они вместе с Жаном обязательно разберутся в правилах.

Так он расстался с Маджонгом. Расстался с ним, побежденный, и, как прекрасно понимал, навсегда.

Франсуаза сказала, что, по ее мнению, ему сегодня лучше, и попросила разрешения выйти за покупками. Ласточка отпустил ее и, когда за ней захлопнулась входная дверь, взял в руки очередное письмо.

Почерк был взволнованный, напоминающий бегущую волну, которая то немного успокаивалась, то наоборот вздыбливалась, и тогда посредине строки начинало штормить:

«Господи, я хотел бы спросить Тебя и только Тебя, что есть любовь. Я не стал говорить об этом с Батюшкой, я знаю, что он ответил бы и этот ответ точно не удовлетворил бы меня. Поэтому я спрашиваю Тебя, и я загадал одно знамение: у меня перед домом растет огромное дерево, одна из ветвей которого надломилась, и вот по тому, что будет происходить с этой веткой, я пойму Твой ответ. Я буду знать, что ты скажешь мне, если ветвь обломится, и каков будет Твой ответ, если ветвь не отломится и вновь приживется.

Я спрашиваю Тебя, Господи, что есть Любовь. Любовь к женщине. Я думаю так: мы не выбираем себе родителей, не выбираем дня рождения и дня смерти. Мы не приходим в этот мир по своей воле и обычно не по своей воле и покидаем его. Точно так же мы не выбираем и предмет нашей страсти, ведь многие люди страстно любят людей, которые отнюдь не подходят им, создают с ними семьи и живут вместе годами, страшно мучаясь и терзая друг друга. Мы не выбираем любимых, так же как и все, что даешь нам Ты, стало быть это Ты посылаешь нам любовь и назначаешь, должна ли она быть нам наградой или наказанием. Ты создал мужчину и женщину, чтобы они продолжали род человеческий, и устроил так, чтобы то, в результате чего появляются на свет дети, было удовольствием для людей. Но ведь люди любят друг друга не потому, что им предстоит произвести на свет потомство, они любят друг друга по непонятной причине, и что есть сама эта любовь, часто лишающая человека рассудка и иногда толкающая на самые различные преступления и даже на лишение себя жизни, – совершенная для меня тайна. И я хотел бы знать, Ты ли внушил человеку страсть или же это порождение твоего антипода, поскольку страсть разрушительна, она ломает и коверкает, и ломает она и коверкает даже самое себя.

Я не хочу рассказывать в этом письме моей истории, поскольку не в ней дело, а в самой сути вещей. Нужно ли считать, что когда чей-то образ неотступно преследует все твои мысли, когда голова твоя наполняется бредом и видениями, когда все вокруг для тебя меркнет и даже забываются слова тысячекратно произнесенной молитвы, когда руки теряют тягу к работе, и самая жизнь кажется тусклой, если возлюбленный предмет оказывается вне ее, так вот нужно ли считать, что все это от лукавого, пытающегося отлучить человека от Тебя путем всесокрушающей страсти к земной женщине, или же это Ты вдохнул в человека вместе с душой эту искорку, которая до поры тлеет, и разгорается в тот момент, когда ее раздувает ветер до пламени, высотою с небеса.

Ответ на этот вопрос для меня необычайно важен теперь, поскольку я не знаю, должен ли я следовать повсюду, как мне бы того страстно хотелось, за женщиной, может быть, и вовсе недостойной, может быть, даже и дьяволицей, если любовь моя – искушение, посланное дьяволом; или же я должен отречься от нее, понять, что то, что со мной происходит – дьявольская забава, раздавить в себе, как мне сейчас кажется, вместе со всем живым, что во мне есть, эту страсть и, оставшись полураздавленным червем, молиться Тебе и молить Тебя, чтобы Ты даровал мне забвение.

Эта женщина мне заслонила солнце. Она, я думаю, хотела бы заслонить мне даже Тебя. Но, может быть, как раз она и послана мне Тобою, чтобы я прошел через это пламя и закалился, как металл, может быть, как раз в том и есть Твой замысел: чтобы я пришел к Твоему алтарю вместе с ней, с непокорной, неверящей, и обратил ее к вере, и мы родили бы детей, почитающих Тебя и не ведающих, из какого пламени они вышли.

Я молю тебя, Господи, дай мне ответ, я молод еще, и многие испытания мне по силам. Я буду глядеть на ветку и ждать знамения, воля моя в руках Твоих. Да святится имя Твое, отныне и присно и во веки веков. Аминь».

Ласточка прижимал письмо к груди и улыбался. Он испытывал счастье от того, что чье-то сердце билось в его руках. Он чувствовал, что жив. Мысленно он благодарил Бога за то, что тот подарил ему эти минуты. Он улыбался, и по щекам его текли слезы.

Когда пришла Франсуаза, он взял в руки ее большую темную кисть и поцеловал. Она что-то сказала, он не расслышал. Она сделала ему укол, и он принял его как дар.

– Благодарю, благодарю, – шептал он, уносимый в сладкие морфийные грезы.

И слово «благодарю» вылетело ему навстречу, как огромная птица, и на спине у этой птицы сидели и тетка, и Франсуаза, и Марта. Это все был один человек – и тетка, и Франсуаза, и Марта, и сам Ласточка, мальчик-с-пальчик, уносимый этой чудесной птицей в красивый, теплый, радужный и нежный сон.

10

Он идет по какому-то темному коридору, факелы на стенах почти все потушены, и только некоторые из них мерцают слабым и болезненным пламенем.

Кажется, замок, на нем странные одежды, огромное платье до пола, и корсет сжимает грудную клетку до боли. Очень тяжело дышать, из-за корсета, запаха копоти и духоты. В руках у него письмо, и он спешит в комнату, где, он знает, будет значительно больше света, чтобы он смог прочесть его. Оказавшись там, он немедленно вскрывает письмо, вид которого ему тоже представляется необычным, и с нетерпением начинает читать:

«Я встретил их в счастливый день и удостоверился, что знание их безмерно. Мне не терпелось расспросить их поподробнее, но они улетучились в воздухе. Пока я стоял, пораженный виденным, явились люди от короля, назвавшие меня кавдорским таном, точь-в-точь как незадолго перед тем величали меня эти вещие сестры, перенеся в более отдаленное будущее восклицанием: «Хвала тебе, будущий король!» Я счел должным сообщить тебе это, дорогая участница моего торжества, дабы по неведению ты не лишилась доли ожидающей тебя радости. Сложи это в сердце своем и прощай».

– Это не то письмо, – думает он, еле дыша от нагромождения одежды. – Это иное письмо, и оно обращено не к тому.

Он чувствует, что ошибся, попал в западню, он начинает озираться и понимает, что впереди него большая черная дыра, пустота, огромное черное пространство, из которого смотрят тысячи глаз. Он понимает, что дыра дышит, что она ждет от него реплик или, может быть, даже речей. Он понимает, что, не сказав пароля, ему не выбраться из темницы, и начинает копаться в памяти, чтобы вспомнить нужные слова. Память вспышками выдает ему какие-то порции слов, и он старается произносить их как можно громче, чтобы наполнить звуком всю эту жадно глядящую на него черную пасть.

– Ты полон честолюбья, – начинает он с некоторой неуверенностью. – Но ты б хотел, не замаравши рук, возвыситься и согрешить безгрешно.

Голос его крепнет, и в интонациях появляются патетические нотки, его увлекает игра.

– Мошенничать не станешь ты в игре, – почти что кричит он в пасть. – Но выигрыш бесчестный ты присвоишь, и ты колеблешься не потому, что ты противник зла, а потому, что боишься сделать зло своей рукой.

– Это чистая правда, – говорит он в сторону, стараясь справиться со сбившимся дыханием. – Я не был противником зла, но избегал делать его самолично.

Из пасти послышался вой – это были рукоплескания. Он понял, что сказал нужные слова, и теперь свободен, но бес попутал его и, уже уходя, он проорал в зал:

– В меня вселитесь, бесы, духи тьмы! Пусть женщина умрет во мне. Пусть буду я лютою жестокостью полна!

Зал снова взорвался аплодисментами, он вышел через боковую дверцу, слыша за своей спиной бурю овации, и через секунду оказался уже в другой комнате.

– Это тоже комната замка, – думает он, мимоходом оглядывая стены, и видит себя лежащим посредине комнаты в женском платье, в том самом платье, которое только что сжимало ему ребра и стесняло движения. Он приближается, и слезы начинают вытекать у него из глаз горячими серебристыми ручейками. Слова закипают внутри и он, склоняясь над телом, начинает шептать и приговаривать, и слова сами выпрыгивают из него, словно жабы:

– Не догадалась умереть попозже, – злобно говорит он своему же, но почему-то женскому телу, – тогда б я был свободней, чем сейчас. Мы дни за днями шепчем «Завтра, завтра». Так тихими шагами жизнь ползет к последней недописанной странице. Оказывается, что все вчера нам сзади освещали путь к могиле. Конек, конец! Огарок догорел! Жизнь только тень, она – актер на сцене.