Воин-Врач IV - Олег Дмитриев

был племянником Кнуда Великого, что объединил Данию, Норвегию, Англию и часть Швеции, создав «империю Северного моря», которая предсказуемо развалилась по швам после его смерти. Когда вокруг такое обилие гордых и свободолюбивых вооружённых людей, отлично умеющих воевать и грабить, удержать хоть что-то хоть сколько-нибудь долго — очень тяжёлая задача.

— Я был бы не против найти друзей в Роскилле, — спокойно и неторопливо, будто разговор шёл о покупке продуктов к ужину, сказал Всеслав. Помня, что с этими северными волкодавами было крайне опрометчиво показывать личную заинтересованность в чём бы то ни было.

— Свен, конечно, ничего не сто́ит против своих великих предков. Взять хотя бы Бьёрна Железнобокого? Вот тот был воин на зависть всем! И хоть говорили злые языки, что против отца своего, Рагнара «Кожаные штаны» он был слабоват, мы в Швеции так не думаем. От него пошёл хороший род, у нас зовут его Мунсё. Твоя двоюродная бабка, княже, Ингигерда, жена Ярослава Хромца, была из этого рода, — судя по всему, Рыжебородый наладился пересказывать несколько саг сразу: он расположился на лавке поудобнее и взял кубок побольше. Но слушать легенды и мифы древней Скандинавии в планы Чародея не входило.

— Придумай, как намекнуть в те края, что меньше, чем через две луны во граде Полоцке, на Двине, я соберу гостей. Прибудут мои друзья и те, кто был бы не прочь стать ими. Народ подберётся важный, мест лишних нет. Но кого-то одного от датчан я бы принял. У них был должок перед моим близким, но не так давно те, кто был виноват, его выплатили полностью, кровью и своими головами. Можно и о будущем поговорить, если тот, кто приедет, будет к этому готов, — перебил Рыжего Всеслав. И обозначил точно требования.

Хаген помолчал, погонял желваки по скулам и лишь кивнул. Явно думая о том, как это может отразиться на будущих отношениях всех скандинавских стран и Руси. Потому что в делегации отбывших спешно домой норвегов он признал несколько старых знакомцев. И с ними переброситься парой слов тоже успел.

— Гнатка, а чего там от Шоломона слышно? Перестал ли Шарукан забижать его, как обещал? — перевёл взгляд на воеводу князь.

— Не нарадуются молодой король и маманя его на ваши со Степным Волком договоры, — отозвался тут же Рысь, отложив чей-то здоровенный мосёл, который самозабвенно обгладывал. — Половцы покинули земли мадьяр, перешли на торговлю. Говорят, пряности, ткани и даже янтарь, что поступают с этой стороны, в германских и моравских землях нашли такой спрос, что ахнуть! С ромеями они торговлю, как было уговорено, свернули почти всю.

— Это правильно. Византия — великая держава. Была. Вот пусть сама с собой и торгует, — кивнул задумчиво Всеслав. — А нам и так неплохо. Мы и без их деревянного масла проживём. От самого Шарукана что слышно?

— Седмица, две от силы — и приедут. Те, что весь левый берег Днепра заср… Ну, в общем, те, что от латинян под твоей околицей прятались, в обратный путь пошли, дома́ восстанавливать да к севу готовиться. Говорят, гостей со стороны невесты будет тыщ десять. Врут наверняка, но там, с той стороны, за речкой, всех разместить сможем. Они ж народ привычный — домики свои войлочные поставят, костерки разведут промеж коней стреноженных, и будут себе песни свои скулить заунывные.

— Ты мне будущую родню срамить не моги! — повысил голос Всеслав, заметив, как напрягся было Ромка. — И шутить над ними тоже не смей. Они — народ вольный, обидчивый. Прирежут тебя, дурня, на пиру, а мне забот потом: их вешать да по колам сажать, тебя хоронить! Нет уж, отставить!

Очередное новое слово, тоже в этом времени не бытовавшее, но быстро принятое дружиной за краткость и вес, враз привело Гната в чувство.

— Есть — отставить! Встретим, накормим-напоим и спать уложим, батюшка-князь! — гаркнул воевода, разом натянув вид старого служаки.

— То-то же мне… Ещё не хватало на ровном месте из-за дури людей терять. И своим скажи, — уже тише и с нажимом продолжил Чародей, — чтоб не вздумали ни старых дрязг поминать, ни новых заводить. Мы с ханом мир устроили. Кто по глупости решит нам его испортить — не жилец.

— Понял, княже. Передам каждому в дружине, и городским расскажем вон со Звоном, — Рысь ловко перевёл стрелки на криминального авторитета, который только согласно кивнул. А что ему ещё оставалось?

В этот момент распахнулась дверь и вбежал, потревожив стоявших по обе стороны от неё Немого и Вара, один из Алесевых.

— Батюшка-князь! — гаркнул он, потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!

Глава 10

Кто-то теряет

— Что-о-о⁈

Крик, крайне редкий гость древней Латеранской базилики, пронзил тёплый весенний воздух, напоённый ароматами цветов и благовоний. И перешёл в захлёбывающийся кашель.

Здесь, на земле Вечного города, на Латеранском холме, недалеко от Святой Лестницы, по которой ступала нога самого́ Спасителя, никогда не кричали. Самыми громкими звуками на протяжение веков были хоралы-песнопения да негромкие переговоры, что велись преимущественно шёпотом. Властители мира встречались в этих стенах, прогуливались по садовым дорожкам при базилике и дворце, в окружении реликвий и святынь, что должны были настраивать их на мысли о любви и спасении души. Но это происходило нечасто. Владеть миром или хотя бы хоть сколько-нибудь внушительной его частью, и при этом думать о высоком, получалось далеко не у каждого. Почти ни у кого не получалось, если честно. Пожалуй, кроме Того, кто поднимался и спускался по мраморной лестнице дворца римского префекта Иудеи, наследного экви́та Понтия Пилата перед тем, как отправиться на Голгофу.

Монахи и священнослужители, сбежавшиеся с разных концов, замирали, глядя на продолжавшего кашлять, держась одной рукой за стену, Александра Второго, папу римского. У ног того смиренно стоял на коленях, склонив голову едва ли не до каменных плит пола, какой-то мирянин в запылённых одеждах. Судя по его виду, сальным волосам, ввалившимся щекам и сухой коже, он пришёл к наместнику Бога на земле, Апостольскому владыке, прелату Вселенской и Апостольской церкви, миновав термы, не удосужившись обить пыль дальних дорог с накидки и сандалий, не умаслив воло́с и бороды́ благовониями. Что само по себе было недопустимым. Но то, что папа держал в свободной руке пергамент, говорило о том, что невежа вполне мог оказаться нарочным, гонцом,