Золотоискатель - Жан- Мари Гюстав Леклезио

Он спросил меня:

— Вы знаете короля среди островов? — Он задал вопрос по-английски, и я переспросил:

— Короля среди островов?

— Да, мсье. Это Агалега. И называют его так, потому что это самый плодородный остров в Индийском океане, с самым здоровым климатом.

Я ожидал, что Брадмер скажет еще что-то, но он умолк. Устроился поудобнее в своем кресле и повторил с мечтательным видом:

— Король островов…

Рулевой пожал плечами. И сказал по-французски:

— Остров крыс — вот как следовало бы его назвать. — И тут он начинает рассказывать, как из-за эпидемии, распространявшейся с острова на остров, англичане объявили войну крысам: — Раньше на Агалеге крыс не было. Это тоже был маленький рай, вроде Сен-Брандона, потому как крысы — порождение дьявола и в раю их не было. Но однажды на остров пришел корабль с Большой земли, никто не помнит его имени, старый корабль, никому не известный. Он потерпел кораблекрушение у самого острова, ящики с грузом с него успели снять, и вот в ящиках-то и были крысы. Когда ящики открыли, эти твари разбежались по всему острову, наплодили крысят и стало их такое множество, что они почувствовали себя полными хозяевами. Они пожрали на Агалеге все запасы провизии: рис, яйца, маис. Их было так много, что люди не могли спать спокойно. Крысы грызли даже кокосы на пальмах, ели яйца морских птиц. Тогда с ними попытались справиться при помощи кошек, но крысы сбивались в стаи, нападали на кошек, убивали их и, естественно, сжирали. Тогда попробовали крысоловки, но грызуны-то хитрые, они и не думали попадаться. И тут англичанам пришла в голову мысль. Они завезли на остров собак, фокстерьеров — так их называют, и пообещали платить по рупии за каждую крысу. Дети стали лазить по кокосовым пальмам, стряхивать с них крыс, а фокстерьеры этих крыс душили. Мне рассказывали, что люди с Агалеги убивали в год по сорок тысяч крыс и более, и все равно эта дрянь там еще до сих пор есть! Особенно много их на севере острова. Очень уж крысам нравятся кокосы с Агалеги, вот они и живут на пальмах. Вот так-то, поэтому вашего «короля островов» следовало бы называть островом крыс.

Капитан Брадмер громко хохочет. Наверно, рулевой рассказал эту историю впервые. Затем Брадмер снова закуривает, сидя в конторском кресле и щурясь на полуденное солнце.

Когда черный рулевой спускается в трюм, чтобы улечься на свой тюфяк, Брадмер указывает мне на штурвал:

— Не желаете, мсье? — Последнее слово он произносит как «мисье» — на креольский манер.

Мне не надо повторять дважды. И вот, вцепившись в отполированные ладонями рукоятки, я удерживаю большое колесо. Я чувствую, как давят на руль тяжелые валы, как раздувает паруса крепкий ветер. Впервые в жизни я управляю судном.

Вдруг резкий порыв ветра кладет «Зету» на борт, парус надувается так, что кажется, он вот-вот лопнет; не сводя глаз с качающегося перед бушпритом горизонта, я слушаю, как трещит от напряжения корпус. Некоторое время шхуна остается в таком положении, балансируя на гребне волны; у меня перехватывает дыхание… Затем инстинктивно я кладу руль круто влево, чтобы поставить судно по ветру. «Зета» медленно выпрямляется в облаке брызг. «Ура-а а!» — кричат матросы на палубе.

Брадмер же продолжает молча щуриться на море, попыхивая неизменной сигаретой в уголке рта. Этот человек пойдет ко дну вместе с судном, так и не двинувшись в своем кресле!

Теперь я действую осторожнее. Внимательно слежу за ветром и за волнами и, когда их натиск становится слишком мощным, поворотом штурвального колеса уступаю им. Никогда не ощущал я себя таким сильным, свободным. Я стою на пылающей от зноя палубе, растопырив для большей устойчивости пальцы ног, и чувствую мощное движение воды вокруг корпуса и под рулем. Я чувствую, как вибрируют, ударяясь о нос корабля, волны, как бьется в парусах ветер. Никогда не испытывал я ничего подобного. И ощущения эти затмевают всё остальное — землю, время; вот оно, мое будущее, — вокруг меня. Ибо будущее — это море, ветер, небо, свет.

Долго, может несколько часов, стою я так у штурвала, среди вихрящихся волн и ветра. Солнце обжигает мне спину и затылок, постепенно сползая вниз по левому боку. Вот оно уже почти коснулось горизонта, бросив на море горсть огненной пыли. Я так слился с летящим вперед кораблем, что угадываю уже каждый порыв ветра, высоту каждой волны.

Рулевой стоит рядом со мной. Он, как и я, молча смотрит на море. Я понимаю, что ему не терпится снова взять в руки штурвал. Но мне хочется еще хоть немного продлить удовольствие, ощущая, как корабль взбирается на гребень волны, замирает в нерешительности и вновь устремляется вперед под натиском гуляющего в парусах ветра. Но вот мы спускаемся с гребня, я делаю шаг в сторону, все еще не выпуская штурвала из рук, и тогда темная рука рулевого смыкается на рукоятке и с силой удерживает ее. Когда коморец не стоит у руля, он еще молчаливее капитана. Но едва ладони его ложатся на рукоятки штурвального колеса, как в нем происходит странная перемена. Он как будто становится другим — выше, сильнее. Его худое, опаленное солнцем, словно высеченное из базальта лицо принимает напряженное, энергичное выражение. Зеленые глаза сверкают, оживляются, и на лице проступает такое понятное мне теперь счастье.

И тогда он начинает говорить, говорить своим певучим голосом, обращая к ветру нескончаемый монолог. О чем он рассказывает? Я опять сижу на палубе, слева от рулевого, а капитан Брадмер покуривает в своем кресле. Не ему и не мне рассказывает рулевой свои истории. Он говорит сам с собой, как другие поют или насвистывают.

Снова заводит он рассказ о Сен-Брандоне, куда заказан путь женщинам. Он говорит: «Как-то одна девушка решила отправиться на Сен-Брандон. Чернокожая девушка с острова Маэ, высокая и красивая. Думаю, ей не было и шестнадцати. Она знала, что это запрещено, и попросила своего жениха, юношу с рыбачьего судна: пожалуйста, сказала она ему, возьми меня с собой! Сначала он не хотел, но она все говорила: чего ты боишься? Никто ничего не узнает, я переоденусь мальчиком. Ты скажешь, что я — твой младший братишка, вот и всё. И он в конце концов согласился, а она надела старые штаны и большую рубаху, обстригла волосы, и, поскольку была она высокая и тоненькая, другие рыбаки приняли ее за мальчика. Тогда она отправилась с ними на корабле к Сен-Брандону. За время пути ничего такого не случилось, ветер был тихий, как легкое дыхание, небо — синее, и корабль всего за неделю добрался до Сен-Брандона. Никто не знал, что на борту у них женщина — кроме жениха, конечно. Иногда вечером он тихонько разговаривал с ней: если капитан узнает, говорил он, то рассердится и прогонит меня. А она отвечала: как он может узнать?

И вот корабль вошел в лагуну, ту самую, что похожа на рай, и люди начали ловить больших черепах, таких кротких, что они сами идут в руки, даже не пытаясь спрятаться. По-прежнему ничего не происходило, но когда рыбаки решили высадиться на одном из островков, чтобы переночевать, поднялся ветер и море взволновалось. Огромные валы, перемахнув через рифы, хлынули в лагуну. Всю ночь бушевала буря, и море покрыло скалы. Люди покинули свои хижины и взобрались на деревья. Все стали просить Мадонну со святыми защитить их, а капитан горевал, глядя, как волны вот-вот разобьют в щепы его выброшенное на берег судно. И вдруг огромная волна, больше всех предыдущих, диким зверем набросилась на остров и оторвала скалу, на которой укрылись люди. И сразу всё успокоилось, ветер улегся, снова засветило солнце, будто и не было никакой бури. И тут раздался голос, он причитал: ай-ай-ай, мой братец! Это был молодой рыбак, он видел, как большая волна унесла его невесту, но, поскольку он боялся быть наказанным за то, что ослушался и привез с собой на остров женщину, то плакал и только твердил: ай-ай-ай, мой братец!»

Когда рулевой закончил свой рассказ, свет над морем окрасился золотом, а небо над горизонтом поблекло и опустело. Приближается ночь, еще одна ночь. Но сумерки над морем длятся долго, и я смотрю, как медленно угасает день. Неужели всё, что окружает меня здесь, — это тот же самый мир, который я знал когда-то? Мне кажется, что, перешагнув за горизонт, я вступил в мир иной. И похож он на мир моего детства, там, в Букане, где царил шум ветра, — как будто «Зета» плывет вспять, уничтожая время.

День потихоньку уходит, а я снова предаюсь грезам. Я ощущаю жаркое прикосновение солнца к затылку и плечам. Чувствую легкое дыхание обгоняющего наш корабль вечернего ветерка. Все вокруг притихли, словно совершая таинственный ежевечерний обряд. Никто не произносит ни слова. Все слушают шум бьющихся о форштевень волн, глухое гуденье парусов и снастей на ветру. Матросы-коморцы преклоняют колени в передней части корабля, обращаясь на север в вечерней молитве. Мешаясь с шумом моря и ветра, доносится до меня их приглушенное бормотание. Никогда еще не ощущал я столь остро всей красоты этой молитвы, направленной в никуда, теряющейся в бескрайнем морском просторе, как в тот вечер, когда корабль, медленно покачиваясь, стремительно скользит по прозрачному, как небо, морю. И я думаю, как хотелось бы мне, чтобы ты была сейчас рядом со мной, Лора, — ты, которой так нравится пение муэдзина, оглашающее холмы Форест-Сайда, — и чтобы услышала эту молитву, этот тихий шелест, здесь, на корабле, что качается на волнах большой морской птицей со сверкающими крыльями. Как хотел бы я взять тебя с собой, по примеру того рыбака, отправившегося на Сен-Брандон, ведь я тоже мог бы сказать, что ты «мой братец»!